Илья Григорьевич Эренбург
Люди, годы, жизнь Книга II. Часть 1
Я походил на ягненка, отбившегося от стада, о котором писал Дю Белле: ведь когда я уехал из России, мне не было и восемнадцати лет. Как приготовишка, я готов был учиться грамоте; спрашивал всех, что происходит, но в ответ слышал одно: "Этого никто не понимает..." Я пробовал заводить длиннейшие разговоры — о миссии России, о гнили Запада, о Достоевском, но люди были заняты другим: они не разговаривали, а ругались, проклинали — кто большевиков, кто Керенского, кто революцию. На Финляндском вокзале нас встретила пожилая меньшевичка в пенсне; она мне сказала: "Идите за мной". Я ответил, что меня сопровождает конвойный. Она начала ругать солдата, солдат ругал её. Она ему говорила, что он мешочник (он действительно вёз с собой кулек), а он отвечал, что она, наверно, "жрет мармелад". Я стоял и дивился. меньшевичка нас отвезла в общежитие: там было тесно и темно. Какой-то юноша кричал своему соседу: "Какой ты революционер? Ты — Галифе, тебя нужно приставить к стенке!.." Как всем политэмигрантам, мне дали отсрочку; поручик в участке сказал, что в армии и без меня достаточно болтунов Я получил в "Биржевке" причитавшийся мне гонорар и поселился в меблированных комнатах на Мойке. С утра я шёл на улицу и смотрел. архитектура города, его проспекты казались мне необычайно ясными, величественными, но понять что-либо было невозможно. Я пошёл на митинг в цирк Чинизелли. Народу было много, но я сразу почувствовал, что речи всем надоели: энтузиазм первых месяцев, видимо, успел иссякнуть, даже болтуны выговорились. Выступали люди случайные. Седая дама доказывала, что революцию спасет эсперанто; её не слушали. Потом выступал анархист, он говорил, что необходимо сейчас же отменить государство; все на него кричали; тогда он стал отчаянно свистеть — и его стащили с подмостков. Элегантно одетый молодой человек умолял не отдавать Россию Кайзеру. На него насели два солдата: "А ты, сукин сын, в окопе сидел?.." Я попытался разыскать поэтов, с которыми переписывался; никого из них в городе не оказалось, мне отвечали "на даче" или "в Крыму". Т.И. Сорокин как-то послал за мной: "Приходи, здесь сейчас Блок". Я побежал в Зимний дворец, но пришел слишком поздно — Блока уже не было. Так я и не увидел поэта, стихи которого любил больше всего... В "Биржевке" мне посоветовали пойти в ресторан "Вена" — там по вечерам собираются поэты и художники. Я решил, что "Вена" нечто вроде "Ротонды". Но за столиками сидели обыватели, офицеры, спекулянты. Один кричал; "Что же вы на карточке пишете, если этого нет? Вы ещё Николая поставьте!" Дама визжала: "Почему они прозевали Ленина?.." На улицах ловили дезертиров; патрули, проверявшие документы, сами походили на дезертиров. Однажды я видел, как два офицера отобрали у женщины мешок с сахарным песком. Она вопила: "Ироды!.." Когда она ушла, один из офицеров крикнул вслед, что скоро её приставят к стенке,— Керенский потакает мешочникам, но и на него найдется управа. Потом офицеры, не стесняясь прохожих, поделили между собой добычу. В магазинах можно было купить гаванские сигары, севрские вазы, стихи графини де Ноай. В кондитерских подавали кофе с медом (сахара уже не было), а вместо пирожных — тоненькие ломтики белого хлеба и повидло. Извозчики больше не говорили про овес, только угрюмо ругались. Один поэт; с которым я познакомился в редакции "Биржевки", сказал: "Единственная надежда на генерала Корнилова. Его зовут Лавр — это символично..." Солдаты говорили про "замирение"   Дезертиры ничего не говорили, мрачно поглядывали на прохожих. По Невскому гуляли девушки в военной форме; они лихо козыряли, и груди у них были очень большие; они "митинговали" на углу Садовой, кричали, что нужно найти Ленина, а пока что арестовать Чернова. Я услышал Чернова; он говорил, как в Париже, очень возвышенно. Но в марте он меня чем-то тронул, а в августе показался смешным. Он умел говорить и, в общем, напоминал французского радикал-социалиста, который клянется избирателям, что если его выберут, то он построит мост через речку. Чернов клялся, что даст крестьянам землю и спасет Россию от немцев. У него были хитрые глаза; по-моему, никто из слушавших ему не поверил. Слышал я и Керенского; это напоминало театр — казалось, что глава Временного правительства сейчас заплачет или убежит со сцены. К этому времени слава Керенского успела потускнеть; всё же полсотни женщин истошно вопили, приветствуя его, одна кинула ему букетик полуувядших астр; он поднял цветы и почему-то их понюхал. Я встретил двух-трёх эмигрантов, которых знал по Парижу. Один из них, большевик (его звали Сашуней), сказал, что Антонов-Овсеенко сидит в Крестах, что меньшевики — предатели, время споров прошло. Я спросил его, не боится ли он, что немцы, воспользовавшись гражданской войной, захватят Петроград. Он стал кричать, что я рассуждаю, как меньшевик, что я интеллигент "с головы до ног", "интеллигенция путается в ногах", теперь не немцы страшны, а "оборонцы". Я проговорил час или два с Савинковым. Он был помощником военного министра, и я не узнавал того Бориса Викторовича, который уныло усмехался в "Ротонде". Савинков говорил о крутых мерах, о диктатуре, о порядке. Керенского он назвал фразером, который упивается тембром своего голоса; о Временном правительстве отозвался презрительно: "Это растерявшиеся люди, они заседают не сидя, а стоя..."   В Зимнем дворце я увидел, как жил царь; жил он неинтересно; комнаты были заставлены безвкусной мебелью, мещанскими безделушками. (Такие же вещи я увидел потом в пекинском дворце, в покоях последнего китайского императора). Среди пуфов стояли раскладушки; валялись винтовки — революция, которую Савинков хотел преждевременно похоронить, бродила по залам Зимнего дворца. На лестнице какая-то дама схватила помощника военного министра за борт пиджака: "Но вы мне скажите, почему Жоржа держат в остроге? Он ещё в лицее читал Герцена..." Савинков познакомил меня с Ф.А. Степуном. Я знал, что Степун — философ, что он написал интересную книгу "Письма прапорщика", в которой показал войну без обязательной позолоты. Менее всего я мог себе представить его исполняющим должность начальника политического управления военного министерства. Лицо у него было скорее мечтателя или пастора. Я начал бестолково и страстно твердить, как Сашуне, что немцы могут оккупировать Россию и задавить революцию. Он спросил, не хочу ли я стать военным комиссаром. Я усмехнулся — комиссар должен понимать, объяснять, а я занят другим: всех спрашиваю. Был я и в Смольном. Там люди кидались на Чхеидзе, кричали, что Савинков сговаривается с генералами, а в тюрьму сажают рабочих. В коридорах спали солдаты. Один из парижских эмигрантов мне строго сказал: "Здесь тебе не "Ротонда" — иди на фронт..." Я ответил, что меня не хотят брать в армию. Он зло рассмеялся: "Значит, ты большевик? Я тебя выведу на чистую воду..." Старушка прижала меня к стенке, плакала: "Ты им скажи, что у Андрюши дочка в консерватории, а сукно это Мишукнн получил..." В Петрограде тогда находились Тихон Иванович Сорокин и Катя с моей дочкой Ириной. Они жили у отца Кати, который не мог слышать моего имени: ко всем прочим грехам я был евреем. Катя тайком от отца привела ко мне Ирину; девочке тогда было шесть лет. Я её повёл в кафе "ампир", угостил белым хлебом с повидлом. Потом мы гуляли по Невскому. У Ирины одно время была няня итальянка, она её научила молиться Богу. Девочка попросила, чтобы мы зашли в Казанский собор; там она тотчас стала на колени и приказала мне последовать её примеру. Я не послушался. Ирина начала кричать, плакала; женщины, молившиеся в соборе, возмутились: стыдно в святом месте обижать ребенка! К счастью, Ирине надоело молиться, и она спросила, нельзя ли снова пойти в кондитерскую. Тихон сказал мне, что Степун направляет его на Кавказский фронт, а меня хочет сделать помощником Тихона. Я долго смеялся: Тихон разбирался в событиях ещё меньше, чем я. Он хорошо знал книги Владимира Соловьева и архитектуру ранней готики. Интересно, о чём он будет говорить солдатам: о "вечной женственности" или о витражах Шартрского собора?.. (В архиве я нашёл удостоверение военного министра от сентября 1917 года, в котором говорится, что "в согласии с фронтовой комиссией Центрального исполнительного комитета Всероссийского съезда Советов солдатских и рабочих депутатов" я назначен помощником военного комиссара Кавказского военного округа. Об этом назначении я узнал, когда уже исчезли и военный министр и Кавказский фронт). Все уверяли, что кто-то скоро "выступит"   Одни считали, что выступит генерал Корнилов, другие — что выступят большевики. Я понял, что ничего не пойму, и уехал в Москву. Вот и Остоженка... Здесь я знал все переулки, все вывески. Сначала город мне показался более спокойным; но это была видимость — люди и здесь ничего не понимали. Я попробовал разыскать старых знакомых. Прошло восемь лет, а это немалый срок. Один гимназист, ходивший в 1907 году на наши собрания, успел стать модным адвокатом; когда я назвал себя, он начал на меня кричать: "Доигрались! Мог бы сидеть в Париже, там, по крайней мере, не стреляют на улицах...". Гимназистка Люся, которая обожала стихи Лермонтова, оказалась полной дамой с усиками; она меня напоила чаем, но замучила жалобами: нет сахара, прислуга дерзит, ночью страшно выйти на улицу. На Тверской помещалось кафе "Бом" с красными бархатными диванами; там подавали кофе и пирожные. Туда приходили писатели. Там я познакомился с В.Г. Лидиным; он был розовым и очень опрятным; говорил о лошадях, о конюшнях, о мастерстве Бунина. Б.К. Зайцев задушевно рассказывал о красоте православных обрядов и о новелле. В.Ф. Ходасевич язвительно обо всех отзывался и писал нежные стихи о том, что его клонит к смерти, как девушек вечером клонит ко сну; у него было лицо, похожее на череп. А.Н. Толстой мрачно попыхивал трубкой и говорил мне: "Пакость! Ничего нельзя понять. Все спятили с ума..." Алексей Николаевич уверял, что я похож на мексиканского каторжника. Я зашел в кафе на Арбате, начал что-то строчить; подошла девушка, сердито забрала пустой стакан и сказала: "Здесь вам не университет..." Я отвык от русского быта и часто выглядел смешным. Мне казалось, что именно поэтому я не могу разобраться в значении происходящих событий. Но и Алексей Николаевич был растерян не меньше меня. Недавно я перечитал дневники Блока, письма Короленко, статьи Горького; все тогда и принимали, и отвергали, и соглашались, и протестовали. Очевидно, "мексиканский каторжник" оказался при проверке заурядным русским интеллигентом... Я говорю это не для того, чтобы каяться или оправдываться; мне хочется объяснить моё состояние в 1917—1918 годы. Конечно, теперь я вижу все куда яснее, но гордиться здесь нечем — задним умом крепок каждый. 2 Говорят, что из-за деревьев не видно леса   Это так же верно, как то, что из-за леса не видно деревьев. Читая о Франции 1793 года, мы видим Конвент, неподкупного Робеспьера, гильотину на площади Революции, клубы, где витийствовали санкюлоты, памфлеты, заговоры, битвы. А в том самом году Филипп Лебон сидел в маленькой лаборатории и думал о газе; Тальма репетировал ложноклассическую трагедию; модницы примеряли новые шляпы с лентами; домашние хозяйки рыскали по городу, разыскивая исчезающие продукты. А.Н. Толстой так описал разговоры лета 1917 года: "Пропадем или не пропадем? Быть России или не быть? Будут резать интеллигентов или останемся живы?"; другой говорил: "Оставьте, батенька, зачем нас резать, чепуха, не верю, а вот продовольственные магазины громить будут"; третий сообщал из достоверного источника, что "к первому числу город начнет вымирать от голода". Случайно у московских знакомых сохранилась моя записная книжка 1917 — 1918 годов. Записи настолько лаконичны, что порой я не могу их расшифровать, но некоторые строки помогли мне многое восстановить в памяти. Записал я и про первую встречу с В.Я. Брюсовым. Это было в то самое лето, о котором писал Толстой. Я провёл у Валерия Яковлевича несколько часов. Он прочитал мне недавно написанное им стихотворение об Ариадне, и мы поспорили. Если сформулировать эту часть беседы, то она будет выглядеть достаточно неожиданно для августа 1917 года: 1. Правда ли, что Тезей испытывал угрызения совести, оставив Ариадну на безлюдном острове? 2. Как правильнее писать — "Тезей" или "Фессей"? (Валерий Яковлевич настаивал на последней транскрипции). 3. Нужно ли современному поэту писать о Тезее? (Я говорил, что не нужно). Можно подумать, что Брюсов был эстетом, формалистом, вечным декадентом, решившим противопоставить свой мир действительности. Это неверно; вскоре после Октябрьской революции, когда и его сверстники, и поэты более молодого поколения (в том числе я) недоумевали, метались, многое оплакивали, многим возмущались, Брюсов уже работал в первых советских учреждениях. Если он говорил со мной о Тезее, то потому, что верил в живучесть поэзии и уважал свою собственную работу. Всю жизнь он жил книгами — чужими и своими. В молодости он как-то признался, что у него "глупая чувствительность к романам, когда её вовсе нет к событиям жизни". Я шёл к нему с двойным чувством: помнил его письма —он ведь неоднократно приободрял меня,— уважал его, а стихи его давно разлюбил и боялся, что не сдержусь, невольно обижу человека, которому многим обязан. Валерий Яковлевич жил на Первой Мещанской; чтобы попасть к нему, я должен был пересечь знаменитую Сухаревку. Если Ватикан в Риме — независимое государство, то таким государством в Москве 1917 года была Сухаревка; она не подчинялась ни Временному правительству, ни Совету рабочих депутатов, ни милиции.   Прекрасная башня высилась над грандиозным рынком; здесь, кажется; ещё жила Древняя Русь с её слепцами, певшими заунывные песни, с нищими, с юродивыми. Матерщина перебивалась причитаниями, древняя божба — разговорами о "керенках", о буржуях, о большевиках. Кого только тут не было: и дезертиры, и толстущие бабы из окрестных деревень, и оказавшиеся безработными гувернантки, экономки, приживалки, и степенные чиновницы, и воры-рецидивисты, и сопляки, торговавшие рассыпными папиросами, и попы с кудахчущими курами. всё это шумело, чертыхалось, покрикивало, притопывало — человеческое море... "Восплакался Адамий: раю мой, раю!" — гнусавил слепец; его песня ещё звучала у меня в ушах, когда я подошёл к дому Брюсова. Сухаревка была необходимым предисловием, ключом к разгадке сложного явления, именуемого "Валерием Брюсовым"; ведь если можно спорить о ценности стихов, посвящённых Тезею, Ассаргадону, Кукулкану, то никто не станет отрицать значение Брюсова в развитии русской культуры. (Валерий Яковлевич как-то написал: "Желал бы я не быть Валерий Брюсов"; но хорошо, что он им был). Конечно, не одна только Сухаревка имеет право значиться в предисловии; я сказал о ней, потому что Брюсов жил неподалеку; можно было бы припомнить и Зарядье с его лабазами, и "Общество свободной эстетики", и Китай-город, и купца Щукина, покупавшего холсты никому не ведомого Пикассо, и "Литературно-художественный кружок" на Большой Дмитровке, где Валерий Яковлевич проповедовал "научную поэзию", пока члены кружка, прекрасно обходившиеся и без науки и без поэзии, играли в винт.   Брюсов одевался по-европейски, знал несколько иностранных языков, в письма вставлял французские словечки, на стены вешал не Маковского, а Ропса, но был он порождением старой Москвы, степенной и озорной, безрассудной и смекалистой. Его трудолюбие, энергия поражали всех   При том первом свидании, о котором я рассказываю, он запальчиво возражал против моего, как он говорил, "безответственного" отношения к поэтической работе: "При чем тут вдохновение? Я пишу стихи каждое утро. Хочется мне или не хочется, я сажусь за стол и пишу. Даже если стихотворение не выходит, я нахожу новую рифму, упражняюсь в трудном размере. Вот черновики",— и он начал выдвигать ящики большого письменного стола, заполненные доверху рукописями. Меня он укорял за легкомыслие, дилетантство; говорил, что нужно устроить высшую школу для поэтов: это — ремесло, хотя и "святое", оно требует обучения. Он был великолепным организатором. Отец его торговал пробкой, и я убежден, что, если бы гимназист Брюсов не напал на стихи Верлена и Малларме, у нас выросли бы леса пробкового дуба, как в Эстремадуре. Работоспособность в нём сочеталась с честолюбием. Когда ему было двадцать лет, он записал в дневнике: "Талант, даже гений, честно дадут только медленный успех, если дадут его. Это мало! Мне мало. Надо выбрать иное... Найти путеводную звезду в тумане. И я вижу её: это — декадентство. Да! Что ни говорить, ложно ли оно, смешно ли, но оно идёт вперед, развивается, и будущее будет принадлежать ему, особенно когда оно найдет достойного вождя. А этим вождем буду Я! Да, Я!" Он организовывал издательства, создавал журналы, писал труды о стиховедении, переводил латинских авторов, спорил с признанными авторитетами, наставлял молодых; боялся одного — отстать от своего времени. Он часто писал о хаосе — это шло от Тютчева; но Брюсову хотелось взять воспеваемый им хаос и его организовать. Помню, как я пришел к нему в конце 1920 года в маленький особняк, где помещался ЛИТО — так назывался отдел Наркомпроса, которому была вверена литература.   Валерий Яковлевич говорил со мной как заведующий отделом, предлагал работу; он показал на стену, там висела диковинная диаграмма: квадраты, ромбы, пирамиды — схема литературы. Это было наивно и вместе с тем величественно: седой маг, превращающий поэзию в канцелярию, а канцелярию — в поэзию. Его часто называли рационалистом, человеком сухого рассудка; многие уверяли, что он никогда не был поэтом. По-моему, это неверно: разум для Брюсова был не здравым смыслом, а культом, и в своей вере в разум он доходил до чрезмерности. Поэтом он был даже в самом обыденном, обывательском понимании этого слова: жил в условном мире исступленных схем. Его замечательно написал Врубель; сухие, обжигающие глаза, голова, как бы срезанная сзади. Вспоминаю "кафе поэтов" в Москве в 1918 году. Приходили туда люди, мало причастные к поэзии,— спекулянты, дамочки, молодые люди, именовавшие себя "футуристами". Валерий Яковлевич объявил, что будет импровизировать терцины на темы, заданные посетителями. Ему посылали дурацкие записки. Он как будто не замечал ни официантов с их криками "два кофе, два!", ни смеха подвыпивших матросов. Строгий, торжественный, он читал стихи; у него был странный голос, когда он декламировал,— резкий, отрывистый. Читая, он откидывал голову назад. Он походил на укротителя, только перед ним были не цирковые львы, а слова. Он сочинял терцины то о Клеопатре, то о барышне, сидевшей за столиком, то о прозрачных городах будущего. Ко всему он подходил серьезно   Его эротические стихи — нечто вроде путеводителя по царству Афродиты. Окруженный поэтами, охваченными мистическими настроениями, он начал изучать "оккультные науки". знал все особенности инкубов и суккубов, заклинания, средневековую ворожбу. Когда появились футуристы, Бальмонт наивно просил их помедлить с его низложением. Брюсов попробовал сам низвергать; написал стихотворение "Футуристический вечер". Маяковский писал: ...а за солнцами улиц где-то ковыляла никому не нужная, дряблая луна У Брюсова: Монетой, плохо отчеканенной. Луна над трубами повешена. Футуристы, однако, не признали его своим, и среди их лозунгов значилось: "Стащить бумажные латы с черного фрака Брюсова". Валерий Яковлевич разыскал во Франции мало кому известного поэта Рене Гиля, изобретателя "научной поэзии". Брюсову рассуждения Рене Гиля понравились: Валерий Яковлевич давно уже хотел быть колдуном с высшим образованием, магом-академиком. Он изучил Пушкина, писал об анагорах, зевгмах, пролепсах, силлепсах, подсчитал, что в третьей главе "Онегина" семьдесят три процента рифм отличаются согласованием доударных звуков, а в четвертой главе всего пятьдесят четыре процента.   Брюсов попытался дописать "Египетские ночи", создать обновленный вариант "Медного всадника"; эти его вещи не хочется перечитывать. Несправедливо некоторые обвиняли Брюсова в отсутствии вкуса: эта черта присуща всем символистам — очевидно, такой у них был вкус. Разве не удивительно, что почти все они восхищались поэзами Игоря Северянина, которые нам кажутся образцом пошлости? Брюсов мог незадолго до смерти писать: Я — междумирок. Равен первым, Я на собранье знати — пэр. И каждым вздохом, каждым нервом Я вторю высшим духам сфер. Я думаю сейчас о поэзии символистов. Это было замечательное явление; родился великий поэт Александр Блок; русский стих как будто раскрепостили. Но до чего мне по-человечески понятнее письма не только Чехова, но и его тусклых сателлитов, чем дневники Брюсова, путевые очерки Бальмонта или переписка между Блоком и Андреем Белым!.. К принятию революции Брюсова привел разум: он увидел завтрашний день. Ему было уже под пятьдесят.   Он работал над сохранением библиотек, над распространением поэзии, делал много доброго и важного   Есть довольно уродливое немецкое слово "культуртрегер"; по смыслу оно вполне подходит к деятельности Брюсова и до революции и после. Я предпочту более старомодное определение: Брюсов был просветителем. Он верил, что революция коренным образом переменит все; говорил мне, что социалистическая культура будет отличаться от капиталистической столь же сильно, как христианский Рим от Рима Августа. Он хотел подойти к новому и как поэт; но был слишком тесно связан с прежним миром. Его стихи о революции наполнены мифологическими образами, в них знакомый нам словарь символистов. В Октябрьские дни он увидел в Москве трёх парок Эллады. Когда Г.В. Чичерин подписал соглашение с Германской республикой, Брюсов писал: От совета Лемуров до совета в Рапалло... Он обличал защитников капитализма: Было так, длилось под разными флагами, С Семирамиды до Пуанкаре... Кто-то, засев властелином над благами, Тесно сжимал роковое каре. (Я вспоминаю аккуратного среднего француза месье Пуанкаре; он, бесспорно, был бы польщен, что кто-то поставил его рядом с легендарной Семирамидой). Порой Брюсовым овладевала тоска, и он жаловался как в молодости: Все люди, теперь и прежде, И в грядущем, взглянув на забор, Повтор все тех же арпеджий, Аккордов старый набор!.. Он умер осенью 1924 года в возрасте пятидесяти одного года   Я был в Париже; мы устроили вечер памяти Брюсова. Когда человек умирает, вдруг его видишь по-новому — во весь рост. Есть у Брюсова прекрасные стихи, которые кажутся живыми и ныне. Может быть, над его колыбелью и не было традиционной феи, но даже если он не родился поэтом, он им стал. Он помог десяткам молодых поэтов, которые потом его осуждали, отвергали, ниспровергали. А молодой Советской России этот неистовый конструктор, неутомимый селектор был куда нужнее, чем многие сладкопевцы. Не могу не вспомнить ещё раз моих парижских лет. Валерий Яковлевич меня поддержал; даже его упреки помогали мне жить. При первой нашей встрече Брюсов заговорил о Наде Львовой — рана оказалась незажившей. Может быть, я при этом вспомнил предсмертное стихотворение Нади о седом виске Брюсова, но только Валерий Яковлевич показался мне глубоким стариком, и в книжку я записал: "Седой, очень старый" (ему тогда было сорок четыре года). Записал я также: "Жизнь у него на втором плане",— может быть, думал при этом о Наде, может быть, о революции; но уже наверно помнил его слова о том, что "все в жизни лишь средство для ярко-певучих стихов". Он подарил мне на память маленькую книгу, надписал: "В знак близости в одном, расхождений в другом". Это относилось к нашему спору о поэзии. О событиях того грозового лета мы не говорили; только уходя, я не выдержал, спросил: что будет дальше? Валерий Яковлевич ответил стихами: Растет Потоп... Но с небосвода, Приосеняя прах. Как арка радуги, свобода Гласит о светлых днях. Я снова очутился на Сухаревке. Слепой с его "Адамием" исчез. На углу Сретенки толпились люди — кого-то пырнули ножом, Я постоял и пошёл дальше; а думал я не о Тезее — о Потопе. 3 Марине Ивановне Цветаевой, когда я с Нею познакомился, было двадцать пять лет. В ней поражало сочетание надменности и растерянности; осанка была горделивой — голова, откинутая назад, с очень высоким лбом; а растерянность выдавали глаза: большие, беспомощные, как будто невидящие — Марина страдала близорукостью. Волосы были коротко подстрижены в скобку.   Она казалась не то барышней-недотрогой, не то деревенским пареньком В одном стихотворении Цветаева говорила о своих бабках: одна была простой русской женщиной, сельской попадьей, другая — польской аристократкой. Марина совмещала в себе старомодную учтивость и бунтарство, высокомерность и застенчивость, книжный романтизм и душевную простоту. Когда я впервые пришел к Цветаевой, я знал её стихи; некоторые мне нравились, особенно одно, написанное за год до революции, где Марина говорила о своих будущих похоронах: По улицам оставленной Москвы Поеду — я, и побредете — вы. И не один дорогою отстанет, И первый ком о крышку гроба грянет,— И наконец-то будет разрешен Себялюбивый, одинокий сон. И ничего не надобно отныне Новопреставленной болярине Марине... Войдя в небольшую квартиру, я растерялся: трудно было представить себе большее запустение. Все жили тогда в тревоге, но внешний быт ещё сохранялся; а Марина как будто нарочно разорила свою нору. Все было накидано, покрыто пылью, табачным пеплом. Ко мне подошла маленькая, очень худенькая, бледная девочка и, прижавшись доверчиво, зашептала: Какие бледные платья! Какая странная тишь! И лилий полны объятья, И ты без мысли глядишь... Я похолодел от ужаса: дочке Цветаевой — Але — было тогда лет пять, и она декламировала стихи Блока. Все было неестественным, вымышленным: и квартира, и Аля, и разговоры самой Марины — она оказалась увлеченной политикой, говорила, что агитирует за кадетов. В ранних стихах Цветаева воспевала вольницу Разина. По природе она была создана скорее для бунта, чем для добротного порядка, о котором тосковали летом 1917 года перепуганные обыватели. У Цветаевой с ними не было ничего общего; но она отшатнулась от революции, создала в своем воображении романтическую Вандею; жалела царя (хотя и осуждала: Помянет потомство ещё не раз Византийское вероломство Ваших ясных глаз). Повторяла: Ох, ты барская, ты царская моя тоска... Почему её муж, Сережа Эфрон, ушел в белую армию? Я знал в Париже старшего брата Сережи — актера Петра Яковлевича Эфрона, больного туберкулезом и рано умершего. Сережа походил на него — был очень мягким, скромным, задумчивым. Никак не могу себе представить, что ему захотелось стать шуаном. Он уехал, а Марина писала неистовые стихи: "За Софью на Петра!" Писала: Андре Шенье взошел на эшафот, А я живу, и это страшный грех. Она читала эти стихи на литературных вечерах; никто её не преследовал. Все было книжной выдумкой, нелепой романтикой, за которую Марина расплатилась своей искалеченной, труднейшей жизнью. Когда осенью 1920 года я пробрался из Коктебеля в Москву, я нашёл Марину все в том же исступленном одиночестве. Она закончила книгу стихов, прославлявшую белых,— "Лебединый стан". К тому времени я успел многое повидать, в том числе и "русскую Вандею", многое продумал.   Я попытался рассказать ей о подлинном облике белогвардейцев — она не верила; пробовал я поспорить — Марина сердилась. У неё был трудный характер, и больше всех от этого страдала она сама. У меня сохранилась её книга "Разлука", на которой она написала: "Вам, чья дружба мне далась дороже любой вражды и чья вражда мне дороже любой дружбы. Эренбургу от Марины Цветаевой. Берлин, 29 мая 1922 года". (С ятями, даже с твердыми знаками, хотя к этому времени от прежних твердых позиций в ней оставалось мало что). Когда весной 1921 года я поехал одним из первых советских граждан за границу, Цветаева попросила меня попытаться разыскать её мужа. Мне удалось узнать, что С.Я. Эфрон жив и находится в Праге, я написал об этом Марине. Она воспрянула духом и начала хлопотать о заграничном паспорте. Она рассказывала, что паспорт ей сразу дали; в Наркоминделе Миркнн сказал: "Вы ещё пожалеете о том, что уезжаете..." Цветаева везла с собой рукопись книги "Лебединый стан". её встреча с мужем была драматичной   Сергей Яковлевич был человек обостренной совести. Он рассказал Марине о зверствах белогвардейцев, о погромах, о душевной пустоте. Лебеди в его рассказах выглядели воронами. Марина растерялась. В Берлине я с ней как-то проговорил ночь напролёт, и в конце нашего разговора она сказала, что не будет печатать свою книгу. (В 1958 году сборник "Лебединый стан" был издан в Мюнхене. Уезжая накануне второй мировой войны в Советский Союз, Цветаева оставила часть своего архива в библиотеке Базеля ("нейтральная страна").   Не знаю, как удалось издателям получить рукопись; преследовали они, конечно, политические цели, нарушив волю Цветаевой,— она ведь провела в эмиграции семнадцать лет, много раз ей предлагали издать "Лебединый стан", она всегда отказывалась). Мне хочется углубить, да и расширить разговор об опоэтизированной Мариной Цветаевой Вандее, сказать о том, как порой искусство становится позой, бутафорией, одеждой. (Я уже упоминал об этом, вспоминая свои ранние стихи). Это относится не только к "Лебединый стан", но ко многим книгам многих поэтов, и этот разговор может хотя бы отчасти помочь понять дальнейшие главы моего повествования. Как я говорил, у меня не сохранилось старых писем. Часть своего архива Цветаева привезла в Москву. Есть в нём черновики некоторых писем ко мне. В одном из них Марина писала: "Тогда, в 1918 году, Вы отметали моих донжуанов ("плащ", не прикрывающий и не открывающий), теперь, в 1922 году,— моих Царь-девиц и Егорушек (Русь во мне, то есть вторичное). И тогда и теперь Вы хотели от меня одного — меня, то есть костяка, вне плащей и вне кафтанов, лучше всего ободранную. Замысел, фигуры, выявление через — всё это для Вас было более или менее бутафорией. Вы хотели от меня главного — без чего я — не я... Я Вас ни разу не сбила (себя постоянно и буду), Вы оказались зорче меня. Тогда, в 1918 году, и теперь, в 1922 году, Вы были жестоки — ни одной прихоти!.. Вы правы. Блуд (прихоть) в стихах ничуть не лучше блуда (прихоти, своеволия) в жизни. Другие — впрочем, два разряда — одни, блюстители порядка: "В стихах — что угодно, только ведите себя хорошо в жизни"; вторые, эстеты: "Все, что угодно, в жизни — только пишите хорошие стихи". И Вы один: "Не блудите ни в стихах, ни в жизни. Этого Вам не нужно". Вы правы, потому что к этому я молча иду". Она шла и пришла к той цели, которую перед собой поставила, пришла дорогой страданий, одиночества, отверженности. Сложны и мучительны были её отношения с поэзией. Она написала о В.Я. Брюсове много несправедливого: видела внешность и не попыталась заглянуть глубже, задуматься, но, разумеется, её должны были возмутить строки: Быть может, все в жизни лишь средство Для ярко-певучих стихов. И ты с беспечального детства Ищи сочетания слов. Цветаева отвечала: "Слов вместо смыслов, рифм вместо чувств? Точно слова из слов, рифмы из рифм, стихи из стихов рождаются..." Вместе с тем она жила в плену у поэзии. Вспоминая слова Каролины Павловой, Цветаева назвала одну из своих книг "Ремесло". В ней она писала: Ищи себе доверчивых подруг. Не выправивших чуда на число. Я знаю, что Венера — дело рук, Ремесленник,— и знаю ремесло! Марина многих в жизни называла своими друзьями; дружба внезапно обрывалась, и Марина расставалась с очередной иллюзией. Был, однако, один друг, которому она оставалась Верна до конца: Да, был человек возлюблен! И сей человек был — стол... её рабочий стол — стихи Я встречал в жизни поэтов, знаю, как тяжело расплачивается художник за свою страсть к искусству; но, кажется, нет в моих воспоминаниях более трагического образа, чем Марина. Все в её биографии зыбко, иллюзорно: и политические идеи, и критические суждения, и личные драмы — все, кроме поэзии. Мало осталось людей, которые знали Цветаеву, но её поэзия только-только входит в мир многих. С отрочества до смерти она была одинокой, и эта се отверженность была связана с постоянным отталкиванием от окружающего: "Я все веши своей жизни полюбила и пролюбила прощанием, а не встречей, разрывом, а не слиянием".   Очутившись в эмиграции [Автор постояно путает. Иммигрант не эмигрант - FV]  , Цветаева оказалась снова одинокой; её неохотно печатали эмигрантские журналы, а когда она написала восторженно о Маяковском, заподозрили в "измене". В одном из писем Цветаева рассказывала: "В эмиграции меня сначала (сгоряча!) печатают, потом, опомнившись, изымают из обращения, почуяв не своё: тамошнее. Содержание будто "наше", "а голос — и х и и й". В том, что обычно называют политикой, Цветаева была наивна, упряма, искренна. В 1922 году я выпускал вместе с художником Э. Лисицким журнал "Вещь" — он выходил по-русски, по-французски и по-немецки. Марина по своему желанию перевела для журнала на французский язык обличительное стихотворение Маяковского "Слушайте, сволочи!". В тридцатые годы, давно охладев к русской Вандее, она все ещё не могла примириться с новым стилем — я говорю не об искусстве, а о календаре. (Я вспоминаю рассказы о первом годе Советской власти; в Петрограде на одном из совещаний Блок страстно отстаивал старую орфографию — всё он принимал, а вот "лес" без ятя ему казался не лесом). В годы первой мировой войны Цветаева писала: Германия, моё безумье! Германия, моя любовь! (Она не была одинока — Блок тоже говорил о своей приверженности к немецкой культуре). Четверть века спустя немецкие дивизии вступили в преданную Прагу, и Марина их прокляла: О мания! О мумия Величия! Сгоришь, Германия! Безумие, Безумие Творишь. Наши встречи в тридцатые годы были редкими, случайными, пустыми   Я не знал, как она живёт, чем живёт; не знал её новых стихов. Это были для Цветаевой годы больших испытаний и большой работы: теперь я вижу, как она поэтически росла, освобождаясь от последних "плащей", находила простые и пронзительные слова. Жилось ей очень плохо: "Муж болен и работать не может. Дочь вязкой шапочек зарабатывает пять франков в день, на них вчетвером (у меня сын 8-ми лет, Георгий) живём, то есть просто медленно подыхаем с голоду". С.Я. Эфрон стал одним из организаторов "Союза возвращения на родину". Он показал себя мужественным. Обращаясь к своему сыну, к молодым, родившимся в эмиграции, Марина писала: Перестаньте справлять поминки По Эдему, в котором вас не было!.. Аля уехала в Москву; вскоре за нею последовал С.Я. Эфрон. Но не было в мнимом Эдеме и самой Цветаевой. Прошлый мир никогда ей не казался потерянным раем. Я слишком сама любила Смеяться, когда нельзя! Она многое любила именно потому, что "нельзя", аплодировала не в те минуты, что её соседи, глядела одна на опустившийся занавес, уходила во время действия из зрительного зала и плакала в тёмном пустом коридоре. Девочкой Марина увлекалась "Орленком" и всей условной романтикой Ростана. С годами её увлечения стали глубже: Гёте, "Гамлет", "Федра". Она иногда писала стихи по-французски, по-немецки. Однако повсюду, кроме России, она чувствовала себя иностранкой. Все в ней связано с родным пейзажем — от "жаркой рябины" молодости до последней кровавой бузины. Основными темами её поэзии были любовь, смерть, искусство, и эти темы она решала по-русски. Любовь для неё тот "поединок роковой", о котором говорил Тютчев. Цветаева писала о пушкинской Татьяне: "У кого из народов такая любовная героиня: смелая и достойная, влюбленная и непреклонная, ясновидящая и любящая?"   Пуще всего Марина ненавидела заменители любви: Сколько их, сколько их ест из рук. Белых и сизых! Целые царства воркуют вкруг Уст твоих. Низость! Она сама была "влюбленной и непреклонной". Цветаева вернулась на родину с четырнадцатилетним сыном в 1939 году. Кажется, одним из её последних стихотворений было написанное после того, как фашисты прикончили Испанию и вторглись в Чехословакию: Отказываюсь — быть. В Бедламе нелюдей Отказываюсь — жить. С волками площадей Отказываюсь — выть... С.Я. Эфрон погиб. Аля была далеко — в лагере. Марина и в Москве оказалась одинокой. Она пришла ко мне в августе 1941 года; мы встретились после многих лет, и встреча не вышла — по моей вине. Это было утром, "тарелка" успела уже рассказать: "Наши части оставили..." Мои мысли были далеко. Марина сразу это почувствовала и придала разговору деловую видимость: пришла посоветоваться о работе — о переводах. Когда она уходила, я сказал: "Марина, нам нужно повидаться, поговорить..." Нет, мы больше не встретились: Цветаева покончила с собой в Елабуге, куда её занесла эвакуация. Сын Марины погиб на фронте. Алю я иногда вижу; она собрала неизданные стихи Марины. От многих строк Цветаевой я не могу освободиться — они засели в памяти на всю жизнь. Дело не только в огромном поэтическом даре. Дороги у нас были разные, и, кажется, мы ни разу не встретились на одном из тех перекрестков, где человек, в действительности или только в своих иллюзиях, выбирает себе дорогу. Но есть в поэтической судьбе Цветаевой нечто мне очень близкое — постоянные сомнения в правах искусства и одновременно невозможность от него отойти. Марина Ивановна часто спрашивала себя, что важнее — поэзия или созидание реальной жизни, отвечала: "За исключением дармоедов во всех их разновидностях — все важнее нас (поэтов)". Она писала после смерти Маяковского: "Прожил, как человек, и умер, как поэт..." Никогда Цветаева не пыталась укрыться от жизни; напротив, хотела жить с людьми: одиночество было для неё не программой, а проклятием; оно было тесно связано с тем единственным другом Марины, о котором она сказала: "Сей человек был — стол..." Она не была никогда в "Ротонде", не знавала Модильяни, а написала: Гетто избранничеств! Вал и ров. Пощады не жди! В сём христианнейшем из миров Поэты — жиды! Слово "избранничество" может сбить с толку; но Цветаева считала "гетто" не гордым отъединением, а обреченностью: "Какой поэт из бывших и сущих не негр?". Когда я перечитываю стихи Цветаевой, я вдруг перестаю думать о поэзии, перехожу к воспоминаниям, к судьбе многих моих друзей, к своему — люди, годы, жизнь... 4 Передо мной клочок желтой выцветшей газеты; это "Биржевка" за 24 сентября 1917 года. Несколько театральных новостей: "Михайловский театр репетирует "Смерть Иоанна Грозного", но пьеса, весьма возможно, будет снята с репертуара, причины — малочисленность труппы и несоответствие политических тенденций самой пьесы с событиями и настроениями наших дней". "Комиссия при Совете Р. и С Д. устраивает в октябре ряд симфонических концертов. Участвуют солисты и оркестр 171-го зап. пехотного полка. Дирижировать концертами будут А. Глазунов, А. Зилоти и А. Коутс". Рядом напечатан мой очерк, присланный из Москвы: "В квартире 6 у писателя-символиста изысканное общество: мадам Элеонора — теософка, офицер с орденами, ещё писатель помоложе, несколько просто интеллигентов. — Никто не слушает,— стонет интеллигент.— Недостоин наш народ свободы — хамы, насильники, воры. В трамвае у меня два ключа украли. Палки требуют. Рано дали им свободу, не учли. Говорят, "учите их". Этих-то мужиков? Не-ет! Пускай попробуют, проявятся. Порежут друг друга, а потом приедет генерал на белом коне — усмирит. И лучше будет... — Что вы,— грустно вздыхает теософка,— вы говорите, на коне генерал, а я думала — Милюков... — Так точно, палка необходима,— учтиво поясняет ей офицер.— И возьмите, до этой "свободы" офицера, который, простите, и в морду даст при случае, солдатики очень уважали, можно сказать, любили. А теперь комитеты и прочее безобразие. Чтобы "земляки" наши резолюции выносили?.. Не могу! Они мне Георгия за храбрость присудить хотели. Отказался — хитрость! Так точно, палка необходима, дисциплина... Писатель-символист недоумевающе оглядывает гостей, закатывает глаза и вещает: — Уходите! Прячьтесь! Спасайте нашу культуру, мудрость, веру от этих варваров! Все достояние в библиотеках, в музеях, в ваших душах. Храните музеи! Замкните от голоса улицы ваши уши! Я не раскрываю этих треклятых газет, почти не выхожу из дома. В моих ушах звенит пеон... — А я, мэтр,— заявляет молодой писатель,— занял несколько иную позицию. В душе я бесстрастен, но слежу за игрой страстей. Я выше её, но сколько материала для моего грядущего романа!.. Все начинают беседовать о пеонах и ямбах, о символистах и футуристах. Лишь четверть часа спустя по поводу пастилы, стоящей семь рублей и заменяющей сахар, все возвращаются на землю. И снова стонет интеллигент: — Хамы! Палку! генерала!.." Издеваясь над другими, я издевался над собой: я не мечтал ни о палке, ни о генерале, ни о дешевой пастиле, но понять происходящее не мог. Москва жила, как на вокзале,— в ожидании третьего звонка   Устраивали облавы на дезертиров. Ругались повсюду, а особенно в трамваях, которые ползли, облепленные людьми. В "Метрополе" отчаявшиеся либералы пили французское шампанское, расплачиваясь большими листами неразрезанных "керенок"; по привычке они бормотали, что нужно спасти Россию, может быть, им и хотелось спасти себя, но они больше ни во что не верили. В кафе "Бом" новоиспеченные издатели уверяли, что издадут "Гаврилиаду", мемуары Распутина и полное собрание сочинений любого из нас; некоторые быстро остывали к издательскому делу и переходили на мануфактуру или на сахар. В чайных на Шаболовке люди угрюмо ждали развязки. Моя мать была в Ялте; мне хотелось повидать её после долгой разлуки. С трудом я купил билет и прорвался в вагон. Мать я нашёл сильно постаревшей; она кашляла, куталась в оренбургский платок и боялась выстрелов (стреляли часто и неизвестно почему). Я заехал в Коктебель к Волошину. Он говорил о стихии, о протопопе Аввакуме, о трёх эринниях со змеями; а глаза его напоминали окна с закрытыми ставнями. В поезде пассажиры поймали воришку, мальчика лет двенадцати; все на него кинулись, били. Я до сих пор вижу детское лицо в крови... На одной станции поезд простоял часа три; все пошли на базар, накупили хлеба и яблок; потом начали митинговать. Барышня, прижимая к груди буханку, истерически вопила, что теперь даже калеки обязаны идти на фронт. Солдат её крыл матом, но она не унималась. Мешочники следили за своими мешками и загадочно усмехались. Когда я приехал в Москву, шли уличные бои. У Красных ворот я увидел на мостовой старика — его убила шальная пуля. В 1921 году автор "Хулио Хуренито" так описывал переживания персонажа, именуемого в романе "Ильей Эренбургом": "Я проклинал своё бездарное устройство; одно из двух: надо было вставить другие глаза или убрать эти никчемные руки. Сейчас под окном делают — не мозгами, не вымыслом, не стишками, нет, делают руками Историю... Кажется, нет ничего лучше — беги через ступеньки вниз и делай её скорее, пока под руками глина, а не гранит, пока её можно писать пулями, а не читать в шести томах ученого немца. Но нет, я сижу в каморке, жую холодную котлету и цитирую Тютчева. Проклятые глаза, косые, подслеповатые или дальнозоркие, во всяком случае нехорошие! Зачем видеть тридцать три Правды, если от этого не можешь зажать в кулак одну, пусть куцую, но свою, кровную, крепкую? Кругом, по крайней мере, охают, радуются и по различным обстоятельствам прославляют господа. "Слава Богу, идёт Алексеев, этих разбойников прогнали!" — кричит Леля. "Слава тебе, господи,— умиляется её прислуга Матреша,— большаки берут верх". Я даже на это не способен... Запомните, господа из так называемого "потомства", чем занимался в эти единственные дни русский поэт Илья Эренбург". Я писал далее все в том же "Хуренито": "Пошла повсеместная панихида; причём многие оплакивали то, чего раньше не замечали или, замечая, не одобряли: Леля — великодержавность, Сережа (тот, что с Михайловским) — церковь, гимназист Федя — промышленность и финансы. Это было всё-таки делом, и за отсутствием другого я занялся оплакиванием... Я вспоминал, отпевал, писал стихи и читал их со средним успехом в многочисленных "кафе поэтов". На этот раз автор "Хуренито" говорил не о воображаемом герое, а о самом себе, говорил откровенно, отнюдь не пытаясь себя оправдать или приукрасить. Однако я издевался над собой не только три года спустя, но и в те самые дни, когда недоумевал, искал тридцать три Правды и оплакивал мир, который никогда не был моим. Я писал тогда очень плохие стихи: искусство не терпит лжи, а я старался обмануть самого себя — молился Богу, в которого не верил, рядился в чужую одежду. В дневниках Блока есть запись от 31 января 1918 года: юноша Стэнг рассказывает Блоку об отношении молодежи к поэзии: "Сначала было 3 Б (Бальмонт, Брюсов, Блок); показались пресными — Маяковский; и он пресный — Эренбург (он ярче всех издевается над собой; и потому скоро мы все будем любить только Эренбурга)". Стэнг — это молодой поэт В.О. Стенич. Познакомился я с ним позднее. Он читал вперемежку стихи Блока, Маяковского, Хлебникова, свои собственные; печально зубоскалил; почему-то мне запомнилась его шутливая пародия на Анненского: Бывают такие миги, Когда не жаль и малых овец. Об этом писала в поваренной книге Елена Молоховец. Погиб он в тридцатые годы   Если бы я тогда услышал от Стенича, что кому-то могут нравиться мои стихи, я, наверно, удивился бы: мне самому они не нравились; в записной книжке я себя уговаривал: "Нужно перестать писать, заняться огородничеством или, когда все успокоится, купить аппарат со штативом и снимать портреты на ярмарках". Блажен, кто посетил сей мир В его минуты роковые! Эти строки написаны двадцатисемилетним поэтом, вторым секретарем российского посольства в Мюнхене. Молодой Тютчев читал в газетах о Французской революции 1830 года и, находясь в спокойной, сонной Баварии, позавидовал свидетелю бури: Он их высоких зрелищ зритель... А на самом деле, когда История переходит со страниц учебника на окрестные улицы, ничего нет глупее и унизительнее роли зрителя. Напрасно лжемудрец пытается осмыслить происходящее: если подойти вплотную к большому зданию, будь оно самым прекрасным, самым величественным, видишь только детали. Участник событий понимает куда больше, чем холодный наблюдатель; слепота поражает не того, кто любит и ненавидит, а того, кто пытается, сидя в зале, расшифровать мелькающие кадры фильма. Как-то я встретил Алексея Ивановича Окулова. Я знал его в Париже угрюмым, он много пил, не понимал, что ему делать; записывал что-то в блокнот; потом раскладывал на постели листочки и сшивал рассказ; получил даже как-то премию. Числился он писателем, но, выпив, кричал: "Какой я писатель? Уж если я на что-нибудь годен, так стрелять..." Биография его была бурной: боевые дружины, тюрьмы, эмиграция, подполье, снова тюрьмы и снова эмиграция.   В революционной Москве он чувствовал себя уверенно; он мне сказал, что через несколько дней уезжает на фронт. Такое душевное веселье — привилегия активного участника событий. Удел наблюдателей куда горше. А.М. Горький писал: "...В 17 — 18 годах мои отношения с Лениным были далеко не таковы, какими я хотел бы их видеть, но они не могли быть иными. Он — политик. Он в совершенстве обладал тою четко выработанной прямолинейностью взгляда, которая необходима рулевому столь огромного, тяжелого корабля, каким является свинцовая крестьянская Россия. У меня же органическое отвращение к политике, и я плохо верю в разум масс вообще, в разум же крестьянской массы — в особенности". Горький оказался наблюдателем и тринадцать лет спустя написал: "Пусть же читатели знают эту мою ошибку. Было бы хорошо, если б она послужила уроком для тех, кто склонен торопиться с выводами из своих наблюдений". (Мне кажется, что Горький в одном не прав: люди учатся на своих ошибках, а не на чужих — уж слишком часто в Истории повторяются одни и те же ошибки). Я не могу сказать, что я всегда чуждался политики, точнее — действия: я начал с подпольной работы, потом, в зрелом возрасте, не раз оказывался участником событий; в дальнейших частях моих воспоминаний политические события будут не раз заслонять книги или холсты. Но в 1917 году я оказался наблюдателем, и мне понадобилось два года для того, чтобы осознать значение Октябрьской революции. Для Истории два года — ничтожный срок, но в человеческой жизни это много смутных дней, сложных раздумий и простой человеческой боли. С тех пор прошло почти полвека...   Мне хочется напомнить, какой выглядела Франция полвека спустя после революции 1789 года. Позади был калейдоскоп событий — термидор, госпожа Тальен, молодой корсиканец, наполеоновские войны, казаки в Париже, снова Бурбоны, белый террор, маленькая революция,— и в итоге Людовик-Филипп, демократизм которого состоял в том, что он прогуливался с зонтиком в руке и отвечал на поклоны верноподданных. Для парижанина 1839 года революция 1789 года была событием давно минувшей, загадочной эпохи. Из сотни людей, с которыми я вчера разговаривал, вряд ли один помнит дореволюционную Россию: для пятидесятилетних, не говоря уж о более молодых, советский строй не идея, о которой можно спорить, не программа одной партии, а естественная форма общества. Конечно, на Западе и спорят, и сомневаются, и отрицают; но теперь можно сравнивать, можно аргументировать сложной жизнью большого государства. Русской интеллигенции в 1917 — 1918 годах было куда труднее... Я не оплакивал ни имений, ни заводов, ни акций: я был беден и богатство сызмальства презирал. Смущало меня иное. Я вырос с тем понятием свободы, которое нам досталось от XIX века; со школьных лет я уважал неуважение, прислушивался к голосу ослушников. Я не понял, что меняются не только порядки, но и понятия, новый век многое принёс и многое унёс, а я пытался подойти к завтрашнему со вчерашней меркой. Впрочем, и это не главное. Если говорить честно, я ещё не знал, что такое жизнь, хотя мне было уже двадцать шесть лет. Оговорки, описки, ошибки мешали мне понять значение текста. Я замечал много уродливого, видел злобу, невежество, но не видел главного: осуществлялось то, о чём я мечтал подростком, что мерещилось мне в тюремных камерах. Жизнь никогда не похожа на мечты. Гадалки говорят про "линию жизни"; такая линия действительно существует — не на ладони, а в судьбе человека, и чем раньше её увидишь, осознаешь, тем легче будет преодолеть сомнения. Эта линия складывается не только из высоких идей, но и из реальных событий, не только из притяжений, но и из отталкиваний, не только из страстных чувств, но и из раздумий. Менее всего я хочу этим сказать, что, по ходячему определению, цель оправдывает средства, я слишком хорошо знаю, что средства могут изменить любую цель.   Я думаю только о верности линии жизни — человека, народа, века. Потом мне, как и всем моим современникам, пришлось пережить немало испытаний; я оказался к ним подготовленным: в сорок шесть лет линия жизни мне была куда яснее, чем в двадцать шесть... Я знал, что нужно уметь жить, сжав зубы, что нельзя подходить к событиям, как к диктовке, только и делая, что подчеркивая ошибки, что путь в будущее — не накатанное шоссе. Как сказал поэт Твардовский, "тут ни убавить, ни прибавить" — в Истории, как и в жизни отдельного человека, много горьких страниц, не все разворачивается так, как хотелось бы... Теперь каждому ясно, какой подвиг совершил наш народ в нищей, темной, голодной стране, когда осенью 1917 года пошёл по новому, непроторенному пути. А тогда не только я, но и многие писатели старшего поколения, да и мои сверстники не понимали масштаба событий. Но именно тогда молодой петроградский поэт; которого считали салонным, ложноклассическим, далеким от жизни, тщедушный и мнительный Осип Эмильевич Мандельштам написал замечательные строки: Ну, что ж, попробуем: огромный, неуклюжий, Скрипучий поворот руля. Земля плывет. Мужайтесь, мужи. Как плугом, океан деля, Мы будем помнить и в летейской стуже, Что десяти небес нам стоила земля. Впрочем, обо всем этом мне ещё придётся говорить — и о Мандельштаме, и об огромном повороте руля, и, главное, о той земле, которая нам стоила десяти небес. 5 Вскоре после моего приезда в Москву я встретил Б.Л. Пастернака, который повёл меня к себе (жил он тогда возле Пречистенского бульвара). В моей записной книжке есть короткая пометка: "Пастернак. Стихи. Странность, Лестница". Беру другую записную книжку, 5 июля 1941 года. После слов "немцы говорят, что перешли Березину" и до "5 ч. Лозовский" записано: "Пастернак. Безумие". 1917-1941...   В течение двадцати четырех лет я встречался с Пастернаком, порой редко, порой чуть ли не каждый день. Казалось, это достаточный срок для того, чтобы узнать даже очень сложного человека; но зачастую Борис Леонидович мне казался таким же загадочным, как при первой встрече; этим объясняется и запись 1941 года. Я его любил, любил и люблю его поэзию; из всех поэтов, которых я встречал, он был самым косноязычным, самым близким к стихии музыки, самым привлекательным и самым невыносимым. Я попытаюсь описать его таким, каким видел и понимал. Это будет главным образом Пастернак 1917-1924 годов, когда мы подолгу беседовали, переписывались. Мы встречались довольно часто и в 1926, 1932, 1934 годах — в Москве, в 1935 году в Париже, потом снова в Москве — накануне войны, в её первые недели. Мы не поссорились, а как-то молча разошлись; случайно встречаясь, жали друг другу руки, говорили, что нужно обязательно повидаться, и расставались до новой случайной встречи. Конечно, я не надеюсь показать всего Пастернака, даже молодого,— многого в нём я не понимал, многого и не знал; но то, что я напишу, будет не иконой и не шаржем, а попыткой портрета. Начну с самого начала. Когда мы познакомились, Борису Леонидовичу было двадцать семь лет, и было это летом того года, когда, по словам Пастернака, Все жили в сушь и впроголодь. В борьбе ожесточась, И никого не трогало, Что чудо жизни с час Я был растерян и мрачен, Пастернак радостен, приподнят. Тот год был для него особенно памятным: Он незабвенен тем ещё, Что пылью припухал, Что ветер лускал семечки. Сорил по лопухам. Что незнакомой мальвою Вёл, как слепца, меня, Чтоб я тебя вымаливал У каждого плетня. В тот год Пастернак узнал большое чувство, рождалась книга "Сестра моя жизнь". Вот как я описал нашу первую встречу: "Он читал мне стихи. Не знаю, что больше меня поразило: его стихи, лицо, голос или то, что он говорил. Я ушел, полный звуков, с головной болью. Дверь внизу была заперта — я засиделся до двух. Я поискал швейцара, его не оказалось. Я пошёл назад, но не смог разыскать квартиру, где жил Пастернак. Это был дом с переходами, коридорами и полуэтажами. Я понял, что мне не выбраться до утра, и покорно сел на ступеньку. Лестница была чугунная, под ногами копошилась ночь. Вдруг дверь открылась. Я увидал Пастернака. Ему не спалось, он вышел погулять. Я просидел добрый час возле той самой квартиры, где он жил. Он нисколько не удивился, увидав меня; я тоже не удивился". Борис Леонидович часто говорил междометиями   Есть у него стихотворение "Урал впервые"; оно похоже на восторженное мычание. Сила его ранней поэзии — это жизнь впервые. Он отнюдь тогда не слыл отшельником, охотно встречался с людьми, был радостным, и стихи тех лет радостные. Мне он казался счастливым не только потому, что ему был отпущен большой поэтический дар, но и потому, что он умел создать высокую поэзию из будничных деталей. Нас всех в то время подташнивало от чересчур громких слов, которыми злоупотребляли символисты: "вечность", "бесконечность", "безбрежность", "тленный", "бренный", "грани", "жребий", "рок". Пастернак писал: Всесильный Бог деталей. Всесильный Бог любви. О женщине, которую он любил, он сказал так: Грех думать — ты не из весталок: Вошла со стулом, Как с полки, жизнь мою достала И пыль обдула Он недаром назвал свою книгу "Сестра моя жизнь": в отличие не только от старших поэтов-символистов, но и от большинства своих сверстников он жил с жизнью в ладу. реализм его стихов не связан с литературной программой (Пастернак много раз говорил, что ему непонятны различные направления и школы), а продиктован природой поэта. В 1922 году Пастернак писал: "Живой действительный мир это единственный, однажды удавшийся и все ещё без конца удачный замысел воображения. Вот он длится, ежемгновенно успешный. Он все ещё действителен, глубок, неотрывна увлекателен. В нём не разочаровываешься на другое утро. Он служит поэту примером в большей ещё степени, нежели натурой и моделью". Один юноша недавно сказал мне, что, наверно, Пастернак был мрачным, нелюдимым, да и глубоко несчастным. А я в 1921 году писал о Пастернаке: "Он жив, здоров и современен. В нём ничего нет от осени, от заката и прочих милых, но неутешительных вещей". Год спустя Б.В. Шкловский, встречавшийся с Пастернаком в Берлине, написал: "Счастливый человек. Он никогда не будет озлобленным. Жизнь свою он должен прожить любимым, избалованным и великим". В 1923 году Маяковский и О. Брик формулировали (на жаргоне эпохи) искания художников: "Маяковский. Опыт полифонического ритма в поэме широкого социально-бытового охвата". "Пастернак. Применение динамического синтаксиса к революционному заданию". всё это может удивить тех зарубежных читателей, которые узнали о существовании Пастернака только в 1958 году. Им представляется злосчастный человек, вступивший в поединок с Историей. На самом деле Пастернак был счастливым, и жил он вне общества не потому, что данное общество ему не подходило, а потому, что, будучи общительным, даже весёлым с другими   Знал только одного собеседника: самого себя   В конце 1918 года он восхищался Кремлем: Несется, грозный, напролом. Сквозь неистекший в девятнадцатый. ... За морем этих непогод Предвижу, как меня, разбитого, Ненаступивший этот год Возьмется сызнова воспитывать. (Пастернак тогда не понимал, что никто на свете не возьмется всерьез его "сызнова воспитывать") Позднее, в 1930 году, после самоубийства Маяковского он писал: "...Наше государство, наше ломящееся в века и навсегда принятое в них, небывалое, невозможное государство"; он говорил о кровной связи между этим государством и Маяковским. Он писал восторженные строки все о том же "ломящемся в века" государстве и в 1944 году. Он восхищался со стороны: у каждого, даже самого большого поэта есть не только потолок, но и стены; общество было вне стен того мира, в котором жил Пастернак. Шкловский в одном ошибался, когда он писал: "Этот счастливый и большой человек чувствовал среди людей, одетых в пальто, жующих бутерброды у стойки "Дома печати"... тягу Истории". Пастернак чувствовал природу, любовь, Гёте, Шекспира, музыку, старую немецкую философию, живописность Венеции, чувствовал себя, некоторых близких ему людей, но никак не Историю; он слышал звуки, неуловимые для других, слышал, как бьется сердце и как растет трава, но поступи века не расслышал. Слово "эгоцентризм" столь часто применяли, что оно стерлось, да и есть в нём уничижительный характер, а другого я не нахожу. Борис Леонидович жил не для себя — эгоистом он никогда не был, но он жил в себе, с собой и собой. Я вспоминаю наши давние встречи — два поезда неслись, каждый по своему пути. Я знал, что Пастернак меня слушает, но не слышит: не может оторваться от своих мыслей, своих чувств, своих ассоциаций. Беседы с ним, даже задушевные, напоминали два монолога. Мне вспомнился забавный эпизод   Пастернак летом 1935 года был в Париже на Конгрессе в защиту культуры. Группа советских писателей приехала раньше, потом, но просьбе французских писателей, дополнительно приехали Пастернак и Бабель. Пастернак сердился, говорил, что не хотел ехать, не умеет выступать. В короткой речи он сказал, что поэзию незачем искать в небе, нужно уметь нагнуться, поэзия — в траве. Может быть, эти слова, а скорее всего, облик Пастернака поразили аудиторию; ему устроили овацию. Несколько дней спустя он сказал мне, что хотел бы встретиться с некоторыми французскими писателями; мы решили, что пригласим их обедать. Моя жена позвонила Борису Леонидовичу: приходите в такой-то ресторан в час дня. Он возмутился: "Почему так рано? Лучше в три". Люба объяснила, что в Париже обедают между двенадцатью и двумя, а ужинают между семью и девятью, в три часа все рестораны закрыты. Тогда Борис Леонидович заявил: "Нет, в час мне ещё не хочется есть..." Сосредоточенность в себе (возраставшая с годами) не помешала, да и не могла помещать Пастернаку стать большим поэтом. Мы часто, скорее, по привычке говорим, что писатель должен быть наблюдательным. В дневниках А.Н. Афиногенова, недавно опубликованных, есть интересная запись: "Если б искусство писателя состояло в умении наблюдать людей — самыми лучшими писателями были бы доктора и следователи, учителя и проводники вагонов, секретари парткомов и полководцы. Однако — этого нет. Потому что искусство писателя заключается в умении наблюдать себя!"   Афиногенов правильно отводит старое понятие "наблюдательности"; в создании героев романа или трагедии огромную роль играет пережитое автором, им осознанное — ведь внутренний мир других людей понятен писателю, только поскольку ему знакомы и, следовательно, понятны те или иные страсти. искусство, однако, многообразно. В лирическом стихотворении автор раскрывает себя; как бы ни был он своеобразен, его чувства — восхищение весенним днём или ощущение неизбежности смерти, радость любви или разуверение — понятны тысячам, миллионам других людей. Для того чтобы написать "О, как на склоне наших лет нежней мы любим и суеверней...", Тютчеву не нужно было наблюдать старейших людей, захваченных страстью, ему достаточно было на пороге старости встретить молодую Е.А. Денисьеву. Молодому А.П. Чехову, для того чтобы в "Скучной Истории" показать дружбу между старым профессором и молодой его воспитанницей, нужно было очень хорошо знать людей, их чувства, привычки, характеры, манеру говорить, даже манеру одеваться. Борис Пастернак, один из лучших лирических поэтов нашего времени, был, как и всякий художник, ограничен своей природой; когда он попытался изобразить в романе десятки других людей, эпоху, передать воздух гражданской войны, воспроизвести беседы в поезде, он потерпел неудачу — он видел и слышал только себя. Его привлекали, особенно в конце жизни, загадки чужих судеб   В одной из написанных им автобиографий он попытался понять, что пережили в последние минуты Маяковский, Марина Цветаева, Фадеев. Когда я читал эти догадки, мне было как-то неловко: у Бориса Леонидовича было очень богатое сердце, но ключей к чужим сердцам у него не было. Я не берусь строить домыслы о том, что он сам пережил в последние годы своей жизни; я его не встречал; да, может, и встречая, не знал бы — чужая душа потемки. Не знаю, почему в той же автобиографии он отрекся от своей давней дружбы с Маяковским. А мне хочется рассказать об этой дружбе: я был её свидетелем. Шутя, мы говорили, что у Маяковского второй, запасной голос для женщин. И вот этим вторым голосом, необычно мягким, ласковым, при мне он разговаривал только с одним мужчиной — с Пастернаком. Помню, в марте 1921 года в Доме печати был литературный вечер Бориса Леонидовича, читал он сам, а потом его стихи читала молоденькая актриса В.В. Алексеева-Месхиева. При обсуждении кто-то осмелился, как у нас говорят, "отметить недостатки". Тогда встал во весь рост Маяковский и в полный голос начал прославлять поэзию Пастернака; он защищал его с неистовством любви. В "Охранной грамоте" (1930 год) Пастернак говорит о своем отношении к Маяковскому накануне войны, в годы войны, в первые годы революции: "я был без ума от Маяковского", "я его боготворил", "вершиной поэтической участи был Маяковский", "я почти радовался случаю, когда впервые как с чужим говорил со своим любимцем" (после одной из размолвок), "я присутствие Маяковского ощущал с двойной силой. Его существо открывалось мне во всей свежести первой встречи". Размолвки были частыми и бурными. Борис Леонидович иногда мне рассказывал о них. У меня сохранился сборник "Современник" (1922 год) с такой надписью Пастернака: "Другу и соратнику с благодарностью и радостью за "Хуренито", восхищение которым объединило редко на чем сходившихся и чаще разбредавшихся Маяковского, Асеева и других друзей и соратников". После одной из размолвок Маяковский и Пастернак встретились в Берлине; примирение было столь же бурным и страстным, как разрыв. Я провёл с ними весь день: мы пошли в кафе, потом обедали, снова сидели в кафе. Борис Леонидович читал свои стихи. Вечером Маяковский выступал в Доме искусств, читал он "Флейту-позвоночник", повернувшись к Пастернаку. Впоследствии их пути разошлись. Однако и в 1926 году Маяковский, приводя четверостишие Пастернака "В тот день всю тебя от гребенок до ног", назвал его "гениальным". Рассказывая о смерти Маяковского, Пастернак писал: "Я разревелся, как мне давно хотелось". Почему, оглядываясь на своё прошлое, Пастернак попытался многое перечеркнуть? Может быть, в этом сказалось недовольство собой? Не знаю. Для меня его последние стихи тесно связаны с "Сестрой моей жизнью", а он, видимо, ощущал разрыв. Недавно я прочитал письмо Бориса Леонидовича одному из его французских переводчиков, опубликованное в журнале "Эспри". Борис Леонидович пытался убедить переводчика не опубликовывать переводов некоторых его старых произведений. Рассказывали, что, когда с ним заговаривали о его прежних книгах, он уверял, что все написанное прежде было только школой, подготовкой к тому единственно стоящему, что он недавно написал,— к роману "Доктор Живаго". Прочитав рукопись "Доктора Живаго", я огорчился. Когда-то Пастернак писал: "Неумение найти и сказать Правду — недостаток, которого никаким умением говорить неправду не покрыть". В романе есть поразительные страницы — о природе, о любви; но много страниц посвящено тому, чего автор не видел, не слышал. К книге приложены чудесные стихи, они как бы подчеркивают душевную неточность прозы. Никогда прежде мне не удавалось убедить зарубежных ценителей поэзии в том, что Пастернак большой поэт: (Это, конечно, не относится к некоторым крупным поэтам, знавшим русский язык: Рильке ещё в 1926 году восторженно говорил о стихах Пастернака). Слава пришла к нему с другого хода. Когда-то он писал: Но ты мне шепнул, вестовой, неспроста, В посаде, куда ни один двуногий... Я тоже какой-то... Я сбился с дороги: — Не тот этот город, и полночь не та. Я был в Стокгольме, когда разразилась буря вокруг Нобельой премии. Я выходил на улицу и видел афиши газет, на них стояло одно имя; пытался что-то понять, открывал радио — и только одно понимал: "Пастернак"... Это было одним из эпизодов "холодной войны". Не тот город, не та полночь. Да и не та слава, которую заслужил Пастернак. (Обо всем этом я расскажу в одной из последующих частей моей книги — ведь связь газетной бури с Пастернаком была случайной, дело относится к летописи "холодной войны"). Нужно ли добавить, как тяжело было мне читать некоторые выступления моих товарищей?   Я убежден, что в помыслах Пастернака не было нанести ущерба нашей стране. Виноват он только в том, что был Пастернаком, то есть изумительно понимая одно, не мог понять другого. Он не подозревал, что из его книги создадут дурную политическую сенсацию и что на удар неизбежно последует ответный. всё это позади: смерть ставит вещи на своё место. Вряд ли кто-нибудь теперь, перечитывая стихи Пастернака, будет думать о печальной Истории, воистину злободневной — и злоба в ней сказалась, и была она Историей-однодневкой. А стихи остались. Когда-то составители поэт