|
РОЖДЕНИЕ СЕЛЬСКОГО КОРРЕСПОНДЕНТА
Александр Харитонович стал одним из первых сельских
корреспондентов в Оренбургской губернии.
Увидеть, понять те большие возможности, которые открывает
печать в борьбе за интересы народа, помогли ему товарищи по заключению.
Возвратившись на свой хутор, Шильцов не забыл газеты,
опубликовавшей его письмо из тюремной камеры. Он начал писать о жизни крестьянства,
о том, что его волновало.
Уже через несколько дней после освобождения из тюрьмы
"Оренбургский край" напечатал сообщение Шильцова о первых его
впечатлениях.
"Урожая в нашей волости предвидится плохой, т.к. ранние
посевы почти выгорели вследствие бездождия, особенно на возвышенных местах,
а в лощинах всходы, достигнув четверти вышины, начали уже колоситься. Стоит
жара. Дождей нет. Настроение среди крестьян унылое"*54.
Пока только факт - ничего больше. Но проходит немного
времени, и голос сельского корреспондента обретает силу.
"С каждым годом рушатся крестьянские хозяйства, - пишет
он, - с каждым годом горемычная нужда бедных тружеников вышибает из колеи
и обращает их в пролетариев. В урожайные годы всячески еще терпят кое-как
крестьяне, а как выпадает неурожайный годок, ну и крышка; крестьяне голодуют,
голодает и скотина. По своему легкомыслию крестьяне говорят: "Что
бог не дает, домовой не любит". В сущности же, если присмотреться
хорошенько, то напрасно крестьяне вину возлагают на невинных. Вот крестьяне
ближайших хуторков и деревень принялись за вывозку дров на винокуренный
завод Оглоткова. Трудятся, мают себя, мают своих тощих лошадок, а никакой
нет пользы; вычищают и рубят свои последние лесочки, нанимаются к помещикам
вываживать из лесу дрова и бревна, а за работу на чай не хватает..."*55
Тут уже попытка осмыслить и положение, и его причины.
Дело, говорит корреспондент, не в "боге", а в тех, которые закабили
крестьян, держат их под гнетом. Они всему виной, с них и спрос.
В еще большей степени настроения крестьян выражены в
помещенном газетном отклике А. Шильцова на одно из предыдущих выступлений
"Оренбургского края" - фельетон "Рассказ станового пристава".
Начав с утверждения, что подготавливаемая в аду конституция
(о которой шла речь в фельетоне) "не должна получиться весьма лучше
русской", Шильцов просит поместить его письмо в газете в надежде,
что оно донесет до ада и до слуха Вельзевула "о горемычной участи
моей жизни при открытии нашей русской конституции".
"В прошедшем году, 17-го октября, с изданием русской конституции
нам дарованы свободы, - говорится в письме. - Веря этим свободам и как
человек, всегда придавленный нуждою, я также вздумал поднять свой голос
и открыто сказать, я также вздумал поднять свой голос и открыто сказать,
что земля, как наша мать, должна принадлежать тем, кто обрабатывает ее
своими собственными трудами, а не тем, кто покоится на чужом труде. И вот
меня за эти слова, свободолюбивые слова, наше русское начальство подвергнуло
тюремному заключению".
(Нельзя не обратить внимания на то, что многие слова и обороты речи из
этой, написанной для газеты, заметки полтора года спустя были повторены
Шильцовым в первом его письме к Толстому).
"Просидев шесть месяцев в тюрьме, - продолжает автор, -
по возвращении домой я свое хозяйство нашел в крайнем разорении. Я узнал,
что жена и дети переносили без меня и холод и голод. Чтобы поддержать семью
и спасти ее от нищеты, я вынужден был за 15 рублей в месяц продать свое
живое тело".
Что рассказывал об этом периоде жизни отца Иван Александрович?
Да, он нанялся объездчиком леса к Оглоткову и обязан был, по должности
своей, ловить крестьян, которые занимались самовольной рубкой. Но, как
утверждали все, защищал он отнюдь не интересы владельца.
"Живя в должности и не вникая ни в какую политику, я думал,
что со всей местной администрацией и полицией удастся покончить счет. Но
оказывается, что все покончить при настоящих условиях жизни никак нельзя:
на каждом шагу встречаются шпионы и за каждое слово намереваются в тюрьму
или же сослать в холодную Якутку. Запоешь иногда с горя или с радости какую-нибудь
песню в виде "Ваньки-разудалого", а там уже говорят: "Марсельезу"
пел". Ну прямо-таки жить нет никакой возможности!.."
И вот... "Я и порешил продать все. Но так как у
меня продана и жизнь, то я решил в будущую загробную жизнь продать и свою
душу. За честность ее могу ручаться, а если покупателям будет сомнительно,
то после смерти моей несколько лет душу мою могут продержать в аренде,
и когда только убедятся, то могут взять в вечное владение. А так как этим
материалом, как мне известно, торгуют одни лишь черти да наши попы, что
мне и хотелось бы по сему предмету переговорить с адом или русскими попами.
Прием у меня во всякое время дня и ночи; цена недорогая; при ряде чтобы
был могарыч. С почтением остаюсь - бедный крестьянин"*56.
Даже ничего более не зная об авторе, можно было бы поручиться
за честность его души. Подкупают прямота в обличении душителей свободы,
открытое презрение к тем, кто дурманит умы народа. В их адрес направляется
злой, разящий сарказм письма.
К чести редакции надо сказать, что она не только сохранила
сатирическую остроту этого непосредственного отклика, но и сумела усилить
ее своим примечанием. Обращаясь к "бедному крестьянину", редакция
отметила, что "честных душ, упомянутых вами, покупатели не покупают,
а только лишь бесчестных, которые с избытком предлагаются черносотенными
союзами "истинно русских людей", "правопорядцами" с
попом Руднянским во главе". Газета предложила поберечь душу для иных
целей. "И то не продавайте, а так отдайте, не щадя своего живота,
на пользу нашей истерзанной родины-отчизны".
Именно к этому и стремился Шильцов. Он остался верен
интересам народа, за которые сидел в тюрьме, и в обстановке нараставшей
реакции продолжал бороться своим словом - словом правды.
Зима 1906-1907 годов была исключительно тяжелой для крестьян.
Чтобы не умереть голодной смертью, они за бесценок отдавали последние остатки
скота, уходили на заработки, шли в батраки. К весне голод усилился. Страх
за свое будущее усугублялся тем, что нечем было сеять. Правительство решило
выказать свою "доброту" и объявило о помощи крестьянам. Но было
это лишь жестом - не более.
"Сколько Гурков и Лидвалей*57 у нас в России пользуются
правительственной ссудой, но только этой ссуды мало попадает в голодные
животы бедняка-крестьянина, - читаем в одном из апрельских писем из хутора
Нижне-Аскаровского. - Дадут на каком-нибудь хуторе дворам двум-трем ссуду,
а остальные пусть терпят. Да и ссуда-то можно сказать разрешается только
тем, у кого карман потолще, да кто умеет с начальством обойтись"58.
В подкрепление этого корреспондент рассказал, как приехал
на хутор старшина 1-й Усергановской волости, переписал едоков и их имущественное
положение, а ссуду выделил только тем, кто больше дал "на угощенье".
"Подходит время сева, а сеять что будут? - спрашивает он.
- От земли земля и родится".
Для характеристики политических взглядов Шильцова очень
важным представляется другое письмо, напечатанное в те же дни. Его стоит
привести полностью.
"Давно в среде крестьянских масс росло зло, посеянное искони
веков помещиками, но правильно понять это зло благодаря своей темноте они
не могли, и им никто не говорил, кто их враг и кто друг и товарищ.
В настоящее время, благодаря революции в стране, крестьянин
прозрел. Когда была созвана Первая дума, несчастные, замытаренные нуждою
крестьяне собирались группами обсуждать свою горемычную жизнь, устраивали
сходы, писали грамоты и наказы с изложением всех своих нужд, стараясь направить
их в думу, чтобы еще лишний раз напомнить своим избранникам, чего им добиваться,
за что стоять... Но Первую думу разогнали и из крестьянской массы стали
вырывать людей и садить их в тюрьмы, запугивать полицией. Крестьяне теперь
совсем изверились в правительстве, хотя по деревням и ходит много правительственных
книжонок и брошюрок, в которых неизвестные борзописцы пытаются убаюкивать
крестьян в истинно-русском духе.
С открытием Второй думы крестьяне совсем перестали устраивать
свои митинги и выяснять свои нужды, ибо вполне узнали, что одной бумагой
да лишним поклонцем своей нужды не убьешь, а только угодишь в тюрьму. Им
также хорошо известно, что в думе есть люди стойкие, беззаветно преданные
народу, но этим людям правительство строит козни и зажимает рты своими
дряхлыми уставами и законами"*59.
Комментарии здесь не нужны - письмо достаточно ясное.
Но одно его место стоит подчеркнуть. Это - последние строки. Кого имеет
в виду автор, говоря о стойких, преданных народу людях?
Центральным вопросом, поставленным на обсуждение Второй думы, был аграрный
вопрос.
- Никакого увеличения площади крестьянского землевладения! - вот к чему
свелись взгляды октябристов, монархистов и других "правых".
"Уничтожение частной земельной собственности явилось бы
величайшей несправедливостью, покуда существуют остальные виды собственности,
движимого и недвижимого имущества!" - заявил депутат от партии так
называемой "народной свободы".
Кадеты, идя на сделку с царизмом, отказались от требования
отчуждения части помещичьих земель за счет казны, предложив возложить уплату
за эту, отчуждаемую, землю на крестьян. Меньшевики по сути дела поддержали
кадетов.
Тем большее впечатление на крестьянских депутатов, на
всю крестьянскую массу произвела речь большевистского оратора. Впервые
с думской трибуны в этой речи был выдвинут лозунг конфискации помещичьих
земель и провозглашен призыв к крестьянам взять решение земельного вопроса
в свои руки.
... Пожелтевшие от времени газетные листы непосредственно подводят к шильцовским
письмам к Л.Н. Толстому. К большому разговору-спору крестьянина Александра
Шильцова подготовила вся его жизнь.
ХУТОР НЕЗАВИСИМЫЙ
С интересом слушал Иван Александрович отчет об архивных
поисках и находках.
Тогда, во время его рассказа, мне думалось: почему историки,
литераторы раньше не заинтересовались этой судьбою? по какому праву отдали
мы ее тиши архивов? Видно, богата, невероятно богата земля русская - в
истории своей и ныне - людьми замечательными, и не так-то просто дойти
до каждого. Не просто, но - необходимо. Чтобы еще лучше знать свое прошлое,
еще активнее строить будущее.
- Мало знал я о своем отце, - сказал мой собеседник. - Он скупо говорил
о себе, о своих заслугах, а когда и рассказывал, то почти не употреблял
"я". Не любил показного. Так-то и получилось, что даже в семье
знали о его прошлом не много. Хотя Настя наверняка припомнит больше - она
ведь старше меня на целых десять лет. Да и старики-хуторяне живы...
Дорога, которая ведет в Нижне-Аскаровский, ранее называлась
Преображенским трактом и служила главной почтово-транспортной магистралью
нескольких волостей. По ней-то везли письма из Ясной Поляны, книги, которые
послал безвестному крестьянину знаменитый писатель, а в обратный путь -
листы, исписанные Шильцовым, полные его тревожных раздумий о жизни.
Прежде чем удалось достигнуть конечной цели поездки,
пришлось дважды пересаживаться из саней в сани - в Петровском и Андреевке,
ощутить спуски и подъемы уральских холмов, сменивших собою равнину, увидеть
снежную степь и в ранних зимних сумерках, и в первом свете звезд.
Был уже поздний час, когда сани, оставив позади длинную
и темную хуторскую улицу, перекатили через овраг, взлетели на косогор и
остановились у небольшого домика.
На стук в окне зажегся огонек. Он не гас за полночь,
а затем снова появился рано поутру.
И Анастасии Александровне, старшей дочери Шильцова, и
мужу ее Алексею Степановичу Суркову, коренному хуторянину, было о чем рассказать.
Но не только они участвовали в этом разговоре. В нем
слышался голос и Ивана Александровича, вручившего мне перед отъездом несколько
страниц своих записей в ученической тетрадке, и Екатерины Александровны,
письмо которой прибыло накануне поездки и было прочитано только здесь.
О ней вы еще не знаете. Речь идет о второй из здравствующих
дочерей Шильцова - Е.А. Куропаткиной. Она живет в Ташкенте.
Так и получилось, что с памятными местами меня знакомили
как бы одновременно все представители старшего поколения этой семьи. То,
что упускал один, восполнял другой. Из отдельных штрихов складывалась достаточно
цельная картина.
Изба, в которой жила семья Анастасии Александровны, была
сложена и ухожена руками Александра Харитоновича. Стояла она в чудесном
месте. Тут и лес, и речка. Для человека, который любит природу, - сущая
благодать. Еще по душе Шильцову было то, что место под постройку ему не
пришлось ни покупать, ни арендовать, и потому чувствовал он себя здесь
независимым.
- Независимый? Так назвал он место жительства, когда писал Толстому.
- Нравилось отцу это слово, - сказала Анастасия Александровна. - Сам и
название дал. Ни в каких книгах оно не значилось, а окрест знали. И на
семакинской почте знали. Письма доставляли в исправности.
- Но почему...
- Башкиры, говорил он, уважили, - с полуслова поняв вопрос, ответила женщина.
- В дружбе с ними был, в большой дружбе.
"Вы спрашивали насчет Независимого, - вносил ясность Иван
Александрович, - Нижне-Аскаровский тянулся до оврага "Кайракла".
Хуторские жили на земле, купленной у башкирских баев. Отец же поселился
за оврагом, на земле даровой. Такая привилегия была оказана ему как грамотному
человеку, который всегда охотно приходил на помощь другим: давал советы,
писал прошения, составлял кассационные жалобы. Башкирская беднота относилась
к нему с уважением, а богатеи побаивались. Вот он и получил безвозмездно
участок за оврагом. Это был, правда, бугор, который не прельщал никого,
так как считался землей неудобной, но отец радовался - купить землю не
было у него никакой возможности. Позднее, по той же дружбе, ему бесплатно
выделили десятину сенокосных угодий. Домик на склоне бугра, перед лесом
и рекой, до самой революции оставался здесь единственным. Потому-то отец
и назвал свое местожительство хутором Независимым. В этом названии чувствовался
вольнолюбивый дух, и потому оно было ему дорого".
Свидетельства совпадали. Происхождение названия, указанного
в письме к Толстому, можно было считать выясненным. Маленькую географическую
загадку удалось раскрыть. И если географию это не обогатило, то для выяснения
обстоятельств жизни Шильцова, обстановки, в которой он писал свои письма,
являлось важным.
Отсюда, с хутора Независимого, Шильцов был взят в тюрьму.
Сюда же он вернулся после освобождения.
Вернулся не сломанным, а еще более уверенным в своей
правоте, не изверившимися в силе крестьянских масс, а пуще прежнего убежденным
в том, что она велика. Но теперь он твердо знал - эта сила одержит победу
лишь тогда, когда соединится с силой рабочего люда.
Внешне жизнь Шильцова изменилась мало.
- Места наши природа не обидела, - сказала Анастасия Александровна. - Веселая,
бурливая речка, в лесу - и тополь, и осокорь, и липа, и береза. А отец
большим был любителем до всего этого.
- Мало сказать любителем - знатоком! - добавил Алексей Степанович. - Будто
сама природа ему на ушко все свои секреты поведала. И рыбьи, и птичьи,
и зайчишкины повадки знал доподлинно.
"Сказал, что едет за подустом к обеду, знай: и кушать эту
рыбку будем, - вплелись в разговор строчки из письма Екатерины Александровны.
- Хорошо было ему известно, какую рыбу и какой снастью ловить. Снасть делал
сам, и лодка у него тоже была своей работы".
А что скажет Иван Александрович?
Заглядываю в тетрадку:
"Охота, рыбалка кормили нашу семью. Но отец видел в них
не только средство к существованию. Без общения с природой он не мог жить.
Круглый год измерял уровень воды в Ике, вел записи, выводил заключения.
Когда увлекся пчеловодством, мог часами рассказывать о пчелиных нравах.
К его ульям приходили учиться из окрестных сел. Ульи эти отец делал сам.
Вообще он был мастером на все руки - что столярничать и плотничать, что
сапожничать. С увлечением работал на поле. Выйдут они с матерью косить
серпом, так никто за ними не поспевает. Станет отец с косарями, так по
нему и равняйся. С песней работал. Только невеселыми были песни, когда
приходилось для богатеев стараться..."
Песня... В ней душа народа. Все-все способна выразить,
передать песня русского человека!
Анастасия Александровна вполголоса напевает любимые песни
отца.
Прежде всего, некрасовскую:
Назови мне такую обитель,
Я такого угла не видал,
Где бы сеятель твой и хранитель,
Где бы русский мужик не стонал?
Стонет он по полям, по дорогам,
Стонет он по тюрьмам, по острогам,
В рудниках на железной цепи;
Стонет он под овином, под стогом,
Под телегой, ночуя в степи;
Стонет в собственном бедном домишке,
Свету божьего солнца не рад;
Стонет в каждом глухом городишке,
У подъездов судов и палат.
- Будто сердцем самим пел ее, - задумчиво говорит женщина. - А эту,
другую, он впервые услышал в тюрьме:
Пыльной дорогой телега катится,
В ней по бокам два жандарма сидит...
Сбейте оковы, дайте мне волю,
Я научу вас свободу любить!..
- Были песни веселее мотивом, - вспоминает она. - Но содержание их оставалось
таким же. Ни о чем ином, кроме как о горькой крестьянской доле, ни думать,
ни петь он не мог. Помню такую... Ее сочинил сам отец.
Стонут-плачут мужичишки-бедняки,
Обижают мироеды-богачи,
Мочи нет, терпенья нет, пришла беда,
Все начальство стали плуты без стыда.
Обирают все до нитки, до гроша
И кутят на наши деньги, не спеша.
Но постой, настанет время, придут дни,
Соберем большую силу тогда мы
И дубинушку заветную возьмем
Распроклятых дармоедов уберем.
Он пел эту песню весело, а когда кто-то из хуторян
сказал, что, мол, про горе так не поют, ответил: "Не горю радуюсь
- дубинушке!"
- Эту песню все наши старики помнят, да еще с другими куплетами, - добавил
Алексей Степанович. - Можно спросить соседа, Меркушова...
Тихон Алексеевич Меркушов действительно кое-что припомнил.
- Тут про попов ничего не записано. А Шильцов никак обойти их не мог. Вот
как он про них сочинил:
Знал ихний нрав Александр Харитонович. Не терпел обмана
- ни от царя, ни от бога...
В песнях Шильцова, как и в письмах его в газету, жил
не сломленный дух бунтаря-правдолюбца, готового, если потребуется, взяться
и за "дубинушку".
Долгие беседы в тюремной камере помогли ему сорвать со
своих глаз черную пелену: веру в "божьего помазанника" и "самого"
бога, с утверждения которой еще в конце 1905 года начиналась программа
Крестьянского союза.
ИЗ тетрадки Ивана Александровича: "От бога отец
категорически отказался. Правда, по настоянию матери, якобы от людей, в
прихожей висела икона. На ней было изображено каких-то двое святых. И вот
деревянная икона - видимо, от резкой перемены температуры - лопнула на
две части. Никто из семьи не обращал на это внимания. Однажды, при очередном
обходе хуторян, поп пришел к отцу и сделал еще одну попытку доказать незыблемость
религии. Но ответ был твердым: "Вы проповедуете смирение, тогда как
среди вас самих идет борьба за рясу". А потом пошутил: "Чего
говорить, если даже ваши святые не могут ужиться в ладу на одной дощечке
и разорвали ее надвое". Увещевания не помогли, поп ушел посрамленный,
а слух об отцовском ответе разнесся не только по нашему хутору, но и подальше".
Из письма Екатерины Александровны: "Сам над собой
смеялся, что был когда-то религиозным. Когда вышел из тюрьмы, в бога уже
не верил и нас, детей, закону божьему не учил. Вместо псалмов всяких, учил
он нас читать хорошие книги, понимать природу да петь песни. Знали мы,
к примеру, "Марсельезу".
- У многих веру в бога подорвал, многим глаза раскрыл, - говорит Анастасия
Александровна. - Часто собиралась у нас молодежь, и допоздна не утихали
разговоры. Однажды я услышала о Толстом. Отец рассказывал, что Толстой
требует передачи земли тем, кто на ней работает. Еще удивилась: граф, а
за мужиков. Спросила. А мне в ответ: это мудрый человек, Настя, он наше
горе понимает. С того времени про Толстого приводилось слышать все больше.
Из письма Екатерины Александровны: "Частенько отец
уходил в Спасское, где жили его товарищи по Крестьянскому союзу и тюремным
мытарствам. Были у них, как тогда называли, сходки..."
Сходки - а вернее заседания кружка, в котором состояли
самые активные из крестьян, - проводились в разных местах, но чаще всего
в Крутом яру, неподалеку от Ика.
Всевозможными путями добывалась литература, и здесь сообща
читали такие книжки, как "Пауки и мухи", "Мужичок-беднячок"
и другие, разоблачавшие эксплуатацию трудового народа, помещичий гнет.
Много толков вызвало, например, "Письмо к крестьянину
о земле". Маленькая статья Льво Толстого, выпущенная издательством
"Посредник", разъясняла проект Генри Джорджа. "Единый налог",
предложенный американским экономистом и популярно растолкованный писателем,
привлек внимание.
Нередко, особенно после того, как Шильцову или кому-то
из его товарищей доводилось бывать в Оренбурге, появлялись в кружке газеты
и листовки. Они отличались тем, что не только клеймили политику царизма
и разоблачали происки ее приспешников, но и указывали пути борьбы.
Шильцов запевал, а другие присоединялись к его песне:
С незапамятных пор
На российский престол
За скотиной восходит скотина,
А наш русский мужик
Все поет про дубину.
Эх, дубинушка, ухнем!..
Александр Харитонович и его товарищи вели работу по
налаживанию связей со свободомыслящими людьми окрестных сел и хуторов.
Узнали они, например, о работе кружка в селе Семакино. Руководила им учительница
Носкова, активно просвещавшая крестьян. Укрепилась дружба с управляющим
волостным поземельным банком Николаем Николаевичем Циолковским - человеком,
сочувствовавшим беднякам и стремившимся им помогать.
Для характеристики взглядов Циолковского важен такой
факт: в одном номере с шильцовским стихотворением "Товарища, приговоренным
судом к крепости" были опубликованы "Песни времени", под
которыми стоит подпись "Н. Циолковский". Автор с большим уважением
писал о борцах за свободу. Следует сказать, что при помощи Циолковского
удалось наладить пересылку из Оренбурга в Спасское нелегальной литературы:
корреспонденция "барина" не подвергалась той проверке, какую
проходило все, что шло в адрес крестьян, да еще бывших на подозрении.
О том, что за ними следили, свидетельствует скорый конец
кружка. На одно из заседаний нагрянули стражники. Правда, наученные на
опыте Крестьянского союза Шильцов, Блиничкины и другие теперь старались
соблюдать конспирацию и для безопасности выставляли верных людей. Но стражникам
все же удалось проникнуть к яру. В завязавшейся стычке один из них получил
удар по голове и свалился в беспамятстве. Большинство членов кружка было
схвачено: либо на месте, либо позднее, в селе. Крестьян подвергли порке.
Семен Блиничкин, которого захватили с "вещественным доказательством"
- толстым колом, оказался перед судом и был отправлен на каторгу. К высылке
в отдаленные места приговорили и другого Блиничкина.
Шильцову посчастливилось ускользнуть сначала от стражников,
а затем и от судебной расправы. В ночь после провала он тайком ушел из
Спасского, на допросах товарищи его не выдавали, и благодаря этому удалось
избежать участи, которая готовилась местными властями прежде всего ему.
Нужна была твердая воля, чтобы и после провала, случайно
оставшись на свободе, не отказаться от прежней деятельности.
Шильцов не отказался.
Он связался с кружком в Семакино и, по воспоминаниям,
бывал на его заседаниях. При помощи одного из членов этого кружка, заведовавшего
почтовым отделением, Александру Харитоновичу удалось еще более укрепить
связи с оренбургскими пролетариями. Революционная литература доставлялась
сюда сразу же, как только появлялась в губернии. Чаще прежнего писал он
в газету, стараясь высказать все, что волновало крестьянство. Цензура,
ясное дело, не давала возможности говорить полным голосом, но и то, что
публиковалось, было весьма смелым. Об этой стороне жизни Шильцова рассказано
в предыдущей главе.
- В это время отец служил объездчиком у помещика Оглоткова, - напомнила
Анастасия Александровна. - При объездах он много говорил с людьми.
Из письма Екатерины Александровны: "Слышала я, как
отец разговаривал с мужиками насчет земли. Он часто упоминал Толстого,
с жаром подчеркивая, что этот большой человек стоит за то, чтобы земля
была в пользовании всего народа, притом на равных правах. Упоминал и социал-демократов
- того, мол, добиваются люди, чтобы земля была отдана крестьянам. Кто-то
начал повторять побасенки, что социалисты - еретики, против бога идут,
а Толстой анафеме предан, небесами проклят. Тут отец рассердился и говорит:
много дал тебе бог? видел когда, чтобы попы за народ были, а не богатеям...
лизали? Там, где когда-то были иконы, он повесил портрет писателя. Тот,
где Толстой в рубашке, подпоясанный шнурком".
Из тетради Ивана Александровича: "Помню, было у
нас много книг Толстого - и больших томов, и маленьких брошюрок".
- Над какой-то книжечкой отец долго сидел с карандашом, - сказала Анастасия
Александровна. - Мать спросила: "Доходы подсчитываешь?" "Доходы",
- ответил. А потом пояснил: "Вот тут говорится, чтобы все, кто землей
пользуется, равно за нее платили. И помещики, и мужики. Я и считаю, сколько
Эверсману платить придется. Пожалуй, откажется..." Он засмеялся, но
затем снова посерьезнел и, нахмурившись, сказал: "Не откажется! Налог
не примет и не откажется! Землю у них только силой и вырвешь!" Мать
махнула рукой и вышла в сени, а он долго сидел и думал...
Речь, конечно, шла о теории "единого налога"
американского экономиста Генри Джорджа. Интерес к этой теории поддерживался
тем высоким авторитетом, который имел в глазах крестьянства Толстой.
Широко раскрытыми глазами, чутким своим сердцем читал
Шильцов книгу жизни. Ему были близки нужды и безземельного русского мужика,
и темного, забитого крестьянина из окрестных башкирских деревень. Он радовался,
когда мог помочь людям - то ли советом, то ли составлением жалобы, то ли
заметкой в газете. Гордился тем, что искры, зажженные в 1905 году, не угасли.
... Здесь уместно сослаться еще на одно дело канцелярии оренбургского губернатора.
Оно озаглавлено: "О вредной для общественного спокойствия деятельности
крестьян с. Спасского Григория Давыдова и Андрея Ломанцова". Речь
- о самовольных порубках "барского" леса и других посягательствах
на собственность помещика. В письме к министру внутренних дел, как предыстория,
изложены события прошлых лет, когда Спасская волость стала центром революционного
крестьянского движения в губернии. Вскоре после освобождения, сообщал губернатор,
главари бывшего союза попались на убийстве одного из стражников, были арестованы
и приговорены к каторжным работам. "Это обстоятельство отрезвило лучших
из крестьян, - гласило донесение далее. - Худшая же часть населения продолжала
свои действия против местных помещиков, выражая таковые систематическими
порубками и другими скрытыми самоуправными действиями"*58.
Так высокопоставленный чиновник сам подтвердил, что дело,
начатое Шильцовым, Блиничкиными и другими, не удалось задушить никакими
репрессиями.
Девятнадцатилетний Давыдов и двадцатилетний Ломанцов
были высланы под надзор полиции за пределы губернии. Но и новая кара не
могла сломить вольнолюбивого духа здешних крестьян.
Этот дух поддерживали такие, как Шильцов. Они несли людям
правду и в то же время искали ее сами.
В апреле 1908 года - почти в те самые дни, когда губернатор
отправлял министру внутренних дел упомянутое выше донесение, - из почтового
отделения Семакино ушло письмо с адресом: "Тульская губерния, ст.
Засеки, Ясная Поляна, Льву Николаевичу Толстому".
В этом письме Александр Харитонович рассказывал о своей
жизни, своих исканиях и просил ответить, какого мнения писатель о "кормилице-земле",
когда она "не будет в частной собственности... и когда народ будет
ею пользоваться на одинаковых правах".
Письмо стало началом переписки крестьянина с великим
писателем - переписки недолгой, но много дающей и для выяснения взглядов
Толстого, и для характеристики его корреспондента.
Вы читали эти письма - им посвящена первая глава. В свете
того, что удалось узнать об Александре Шильцове позднее, переписка приобретает
еще более глубокий смысл.
... Но рассмотрим творческую историю писем Льва Толстого к оренбургскому
крестьянину.
|