Глава одиннадцатая,
возвращающая читателя к истокам
литературной судьбы Мигурских

           Драматическая история Альбины и Винцентия Мигурских стала достоянием литературы еще при их жизни.
           Начиная с середины сороковых годов прошлого столетия, судьба этих людей занимает, волнует художников слова, которые снова и снова возвращаются к обстоятельствам несостоявшегося побега и тем, кто в сложнейших жизненных перипетиях проявил лучшие качества человеческой личности, показал мужество, самоотверженность, выдержку.
           Первым, кто ввел этот сюжет, этих персонажей в художественную прозу, был Владимир Иванович Даль.
           Имя В.И. Даля (1801-1872) известно во всем мире. Его слава зиждется на главном труде, осуществляющемся им в течение десятков лет жизни, - "Толковом словаре живого великорусского языка". Даля знают и как крупнейшего фольклориста, этнографа. 30 тысяч пословиц, поговорок, местных выражений и слов составили фунадментальный том "Пословицы русского языка", который не утратил своего значения поныне.
           Гораздо менее известен он как прозаик. Между тем, его перу принадлежат многие очерки и рассказы из русской народной жизни, несколько повестей и циклов сказок, опубликованных им под псевдонимом "Казак Луганский".
           По словам В.Г. Белинского, Даль "создал себе особенный род поэзии, в котором у него нет соперников. Этот род можно назвать физиологическим. Повесть с завязкою и развязкою - не в таланте В.И. Луганского.., в физиологических же очерках лиц разных сословий он - истинный поэт, потому что умеет лицо типическое сделать представителем сословия, возвести его в идеал, не в пошлом и глупом значении этого слова, т.е. не в смысле украшения действительности, а в истинном его смысле - воспроизведения действительности во всей ее истине".
           Таков этот "истинный поэт" и в небольшом своем рассказе "Ссыльный", который неотъемлемой составной частью вошел в своеобразную повесть "Небывалое в былом или Былое в небывалом". Впервые она увидела свет в журнале "Отечественные записки" в 1846-м. Написана же, конечно, была раньше. Мы отмечаем этот факт для того, чтобы подчеркнуть, как мало времени отделяло художественное воспроизведение описанного события от происшествия действительного, подлинного.
           Владимир Иванович узнал о нем еще в Оренбурге, где с 1833 года служил чиновником особых поручений при военном губернаторе В.А. Перовском. Будучи одним из ближайших его сотрудников, Даль находился в курсе всего, что происходило на территории этого обширнейшего края Российской империи. Тем более, что он все более приобщался к литературе, а это требовало пытливого вглядывания в жизнь, поиска оригинальных сюжетов и ярких персонажей-образов.
           Мигурские не могли не привлечь его внимания. Оставив Оренбург до того, как дело было решено полностью и окончательно, Даль имел возможность узнать его "концовку" в Министерстве внутренних дел, где занял должность чиновника по особым поручениям.
           Но обратимся к самому рассказу.
           Он возникает в подтверждение слов конного егеря о том, что "каждый... может попасться в плен" и "надо готовиться на все". Эта тема его занимает, и молодой человек говорит, как много "придумывали люди, чтоб избавиться от плена или заключения", а далее, порассуждав на сей счет, подходит непосредственно к сюжету: "Вот подобный случай, которого я был свидетелем".
           Свидетелем мог с полным основанием назвать себя и Даль
           "В весьма отдаленном от средоточия государства городке, или в пограничной крепости, на тех границах, где побеги почти невозможны, особенно для семейного человека - состоял в гарнизоне рядовой, разжалованной и сосланный туда за политический проступок..."
           Ни названия "городка", ни местоположения "границ" автор не дает, как не приводит имен-фамилий. Слишком мало времени прошло со времени событий, ничто не стало историей, все действующие лица были живы - и это требовало от автора особой осторожности в обращении с фактами.
           "... Невеста последовала за ним; они обвенчались, но одного этого не было достаточно для их счастья; плен, неволя, ранец да перевязь - вот что сокрушало бедняка. Со дня на день тоска по отчизне усиливалась и наконец обратилась, можно сказать, в неистовство: как он, так и она, готовы были посягнуть на всякую крайность, лишь бы избавиться от этого положения. Ребенок, умерший вскоре по рождении, усиливал еще грусть родителей, которые все бедствия свои, даже и смерть младенца, приписывали нынешнемо положению своему и которых день и ночь занимала изуверная мысль вывезти, во что бы то ни стало, даже и самый прах младенца из этой несчастной для них земли".
           О Мигурских он пишет с явным сочувствием, и это ощущается в каждой строке. Но уже тут проступает нечто, идущее от того, что автор во многом смотрел на "случай" с позиций своих информаторов - лиц официальных, должностных. "Все бедствия свои... приписывали нынешнему положению своему..." А чему же еще? "Изуверная мысль..." Такая ли изуверная"?
           "... Но что тут делать и как быть? бежать просто - поймают, и будет хуже прежнего; одному можно бы еще решиться, но с молодой женой?
           Наконец, вечером, - это ыбло летом, - внезапно разнесся слух, что бедняк утонул или утопился. Начальство кинулось к нему в дом и нашли жену его в отчаянных слезах, едва ли не без чувств. На берегу реки найдена была одежда его; он, по словам жены, пошел купаться и не возвращался. Труп не могли отыскать; река быстра, полагали, что его унесло водой..."
           "Летом" - вместо ноября - понадобилось Далю для подкрепления слов героини о том, что муж "пошел купаться". А вот то, что "начальство кинулось" на квартиру польской четы, идет от того же начальства, которому выгодно бло выставлять себя в свете более выгодном.
           Отсюда же и последующее:
           "Местное начальство приняло самое живое, родственное участие в положении молодой вдовы. Ей не только оказывали всякого рода помощь и пособие, не только старались утешить искренним соболезнованием, но исходатайствовали для нее даже денежное пособие, для отправления на родину - в Галицию, снабдили дорожным экипажем и назначили, по отдаленности края, надежного провожатого, хорошего казака..."
           Ни о месяцах томительного ожидания, ни о том, чего стоило получение пособия, ни о подозрении, которое не снималось ни с "утопленника", ни с "вдовы", в рассказе нет ничего. Искренность "доброжелателей" под сомнение не берется; на фоне "притворства" женщины она выглядит еще внушительнее.
           И вот - сам побег.
           "... Казаку, которому было приказано угождать во всем вдове (при ней была, впрочем, еще и девка, также из Галиции), наперед всего показалось несколько странным, что юарыня во всю дорогу закрывает и застегивает кругом весьма тщательно тарантас, между тем как на дворе стояла невыносимая жара и путницу парило в закрытом экипаже, как в бане. Казак также заметил, что, прибыв на станцию, барыня всегда с особенным старанием отгоняла его от приступка, если услужливый провожатый подходил, тоб спросить, не угодно ли выдти; а через несколько времени казака обыкновенно опыть подзывала и приказывала открыть тарантас. Далее, обращая на все это про себя внимание, он стал поглядывать с какой-то недоверчивостью на рундук, подделанный изнутри тарантаса под козлами и по-видимому закрытый наглухо, кругом.
           По временам, когда тарантас внезапно останавливался, казак прислушивался, и ему казалось, что он слышит какой-то шопот и замечает в тарантасе необыкновенное движение и суету. Все это рождало в провожатом только неопределенные подозрения; но судьба решила вывести его из этого недоумения - показать дело налицо..."
           Не противореча в главном документам, не пренебрегая показаниями, Даль - устами рассказчика-егеря - использует право художника на домысел, на подчеркивание и обыгрывание деталей, на собственное видение каких-то моментов. И мы замечаем рундук - в материалах следствия не выделенный, вместе с провожатым обращаем внимание на "необыкновенное движение"; судя по показаниям казака Еремина, его насторожил только однажды услышанный за спиной мужской голос.
           "... В одно утро, когда путница отъехала уже от места на несколько сот верст, тарантас мчался по весьма неровной дороге; от сильного толчка доска под козлами, на которых сидели и ямщик, и казак, с одного конца провалилась и встретила такое сильное противодействие, что не только внезапно поднялась на свое место, но даже и выше, едва не сбросив с козел и ямщика, и казака; а вслед за тем доска опять провалилась. Стой! - закричал казак, соскочил с козел, силою сорвал запон и встретился с бедным утопленником номос к носу..."
           В показаниях едва упомянутая, здесь эта злополучная доска оказывается в поле пристального внимания и непосредственно подготавливает событие решающее - обнаружение и поимку беглеца.
           Далее как в документах из дела:
           "... Неутешная вдова сулила казаку все, что деньгами при ней было; а когда это не помогло, то отчаянный беглец хотел прибегнуть к последнему средству, данному природой каждому живому существу в крайних случаях - обороне. И это не удалось: удар прикладом пистолета в голову обезоружил несчастного, а встретившиеся в эту минуту извозчики с обозом помогли его связать..."
           В заключение автор бросает несколько выразительных штрихов. Одни соответствуют официальным данным, другие в чем-то расходятся, но... доверие к рассказу полное. Писатель мог пользоваться и не документальными источниками, а, скажем, информацией очевидцев или даже участников событий. Ведь пишет же Даль: "случай, которого я был свидетелем". правда, напомним, эти слова вложены в уста некоему молодому конному егерю, однако свидетелем мог быть и сам повествователь - обстоятельность рассказа тому подтверждение.
           А вот и заключительные строки.
           "... В ближайшем городке бедняка сдали местному начальству, а когда осмотрели в подробности тарантас и все пожитки их, то нашли, между прочим, какой-то загадочный ларчик, в котором оказались останки умершего младенца. Предполагая уже в тоя время побег свой, они схоронили порожний гроб, а труп спрятали в погреб, чтобы не оставить на чужбине и драгоценных косточек. В этом же погребе сидел мнимый утопленник во все время до отъезда; затем для него под козлами тарантаса был устроен особый рундук; а как ему было лежать там тесно и душно, то запон тарантаса в продолжение пути тщательно застегивался и узник выползал оттуда подышать воздухом. Проломившаяся доска обнаружила все и передала несчастного в руки правосудия".
           Рассказ Даля интересен во многих отношениях. Во-первых, это рассказ современника. Во-вторых, первый рассказ о Мигурских в художественной литературе, написанный по горячим следам событий.
           "... - Вы говорите, что были свидетелем этого происшествия? - спросил другой собеседник.
- Да, - отвечал тот, - и случай этот был в свое время очень известен; я не был при том, как казак поймал бедного утопленника, но, между прочим, даже сам видел впоследствии подсудимого..."
           Даль Мигурского видеть мог.
           Скажем, в том же Оренбурге, где служил в канцелярии военного губернатора и куда беглеца доставили вскоре после поимки.
           И это тоже важно. Рассказ писал человек, взволнованный встречей - личной встречей - с тем, кто становился одним из его героев...
           Повесть "Небывалое в былом или Былое в небывалом", а в ней рассказ "Ссыльный", публиковалась не только в "Отечественных записках", но и в собраниях произведений В.И. Даля. Мы пользовались здесь текстом, помещенным в первом "посмертном полном издании, дополненном, сверенном и вновь просмотренном по рукописям".
           Алексей Максимович Горький отзывался о Дале так:
           "Его очерки - простые описания натуры, такою, какова она есть. Эти очерки имеют огромную ценность правдивых исторических документов... Даль не художник, он не пытается заглянуть в душу изображенных им людей, зато их внешнюю жизнь он знает, как никто не знал ее в то время".
           Именно Далю выпала честь ввести Мигурских в русскую литературу.
           Вслед за ним весьма заметная и почетная роль в русской "мигуриане" принадлежит С.В. Максимову - автору книги "Сибирь и каторга", получившей широкую известность в России и за ее пределами.
           Сергей Васильевич Максимов (1831-1901) был в свое время известным этнографом и писателем. Отмечая его заслуги, Академия наук избрала ученого-литератора своим почетным членом. Наиболее полным изданием произведений Максимова является посмертное собрание сочинений в двадцати томах, осуществленное в 1908-1913 годах. Оно включает все наиболее значительные труды автора, в том числе двухтомный "Год на Севере" (1859), "Крылатые слова. Не спроста и не спуста слово молвится и до веку не сломится" (1890) м ряд других.
           Первые четыре тома собрания сочинений отдано произведению, которому Максимов посвятил многие годы жизни, и названному им "Сибирь и каторга".
           Этот капитальный труд, отличающийся глубоким исследованием явлений, эмоциональной насыщенностью и публицистической яркостью, основан на доскональном знании автором огромного количества источников - печатных, изустных, архивных.
           Одна из глав третьей части труда С.В. Максимова имеет авторское название "Ссыльные поляки" и посвящена истории польской политической ссылки в Сибири. Впрочем, материал об этом содержится и в ряде других разделов произведения - писатель возвращается к нему на протяжении всей книги.
           С искренней теплотой пишет Максимов о Мигурских. И хотя он ссылается на рассказ В.И. Даля, рекомендуя читателям "Отечественные записки" 1846 года, его изложение исторического материала самостоятельно, самобытно.
           Максимов не просто констатирует, но и подчеркивает причастность своих героев к национально-освободительному движению польского народа. Он видит в них не столько жертв производа, сколько активных борцов за свою свободу и освобождение Родины от угнетения самодержавной властью. На передний план в этом повествовании выступает Альбина, причем именно ее подвиг - подвиг жены и патриотки - занимает воображение писателя всего более.
           Сопостовляя тексты В.И. Даля и С.В. Максимова (этот, последний, полностью воспроизведен в начальной главе книги), мы видим не просто различие стилей, но и углубление темы, усиление образов, заострение политического звучания материала.
           На долю автора "Сибири и каторги" выпала завидная доля - в работе над интереснейшим историческим сюжетом проложить путь гению русской литературы, творцу "Войны и мира", "Анны Карениной", "Воскресения" Льву Ниолаевичу Толстому.
           Без прочитанной им страницы в книге Максимова не было бы его замечательного рассказа "За что?"