3

           Письма Александра Феофилактовича Никитина дают ценный материал для характеристики этого ищущего, пытливого и деятельного человека из народа.
           Но, взявшись за изучение знакомства и переписки Толстого с "чувашиным Н.", я уже не мог довольствоваться тем, что удалось узнать из писем Никитина.
           Поиски дополнительных сведений привели меня в Государственный архив Оренбургской области, где и мне, и нам с вами вместе бывать уже не приходилось.
           Здесь, в фондах губернского жандармского управления, оказалось дело "Об исследовании политической неблагонадежности Александра Никитина и других". На сорока его листах освещена вся история ареста и тюремного заключения корреспондента Льва Толстого.
           "7-го сего января, - доносил 11 января 1908 года в департамент полиции министерства внутренних дел жандармский полковник Леонтьев, - ко мне поступило от пристава 10-го стана Оренбургского уезда дознание о запасном младшем писаре из крестьян села Кривле-Илюшкино, Куюргазинской волости, Александре Феофилактовиче Никитине, из которого видно, что 20 ноября 1907 года при письме Никитин прислал из Оренбурга учителю школы в родном селе Ф.М. Ластухину, брату своему - учителю в дер. Николаевке, Репьевской волости, П. Никитину и крестьянам села Кривле-Илюшкино Герасиму Краснову и Петру Филиппову около 200 книг и брошюр сочинения Л.Н. Толстого и других вредного направления, а 20 декабря того года Никитин, прибыв в деревню Новотроицкую, Куюргазинской волости, начал распространять книги среди крестьян".
           Во время обыска, произведенного у крестьян, книг уже "обнаружено не было". Что же касается обыска у самого Никитина, то тут жандармам повезло больше. Им удалось найти важные доказательства его "крамольной" деятельности.
           Читаю перечень найденного.
           "Записка от Л.Т. на имя Николая Николаевича, в которой говорится: "Пришел ко мне податель этого письма, он мне очень понравился (далее неразборчиво)".
           Записка Льва Толстого?
           Николай Николаевич - вероятно, Гусев, секретарь писателя?
           Так вот с чем послал Толстой Никитина к своему секретарю в Телятинки - с собственноручной запиской, в которой отзывался о посетителе самым лестным образом.
           Что он писал еще? Какое давал указание или какую высказывал просьбу?
           "Далее неразборчиво..."
           Действительно, почерк писателя не относится к числу каллиграфических, разобрать написанное бывает весьма трудно. Но, сдается, пристав 10-го стана, на чей протокол обыска ссылался жандармский полковник Леонтьев, просто не уяснил, что "Л.Т." это никто иной, как Лев Толстой. Он не мог и подумать, что "запасной младший писарь из крестьян" был в Ясной Поляне, что сам Толстой пишет о нем: "... он мне очень понравился".
           Записка была включена в протокол как подозрительный, но рядовой документ, и даже до конца не разобрана. О чем в ней шла речь? Скорее всего, о книгах. Иначе, каким образом в распоряжении Никитина могло оказаться такое количество литературы?
           Покойный ныне Н.Н. Гусев, к которому я обратился, подтвердил это предположение и поделился своими воспоминаниями.
           "Приехал я в Льву Николаевичу 26 сентября 1907 года, - написал он мне, - а через два дня, 28 сентября, Лев Николаевич и прислал ко мне Никитина с запиской, которая была переписана жандармом в деле Никитина.
           Очень жалею, что я не списал ее тогда...
           Никитин произвел на меня очень благоприятное впечатление. Это был очень живой, симпатичный и серьезный человек. Время тогда было очень трудное, повсюду были аресты, арестовывались и единомышленники Толстого, и я сам ждал ареста. Я был тогда очень молод (25 лет) и горяч и ареста нисколько не боялся. Помнится, в таком духе я говорил и Никитину, дал ему запрещенных книжек Толстого и напутствовал его, чтобы он не боялся их распространять".
           Производившим обыск попался в руки "дневник Никитина с частью вырванными листами". Я убежден, что вырванными были именно страницы о поездке в Ясную Поляну и встрече с Л.Н. Толстым. Александр Феофилактович тщательно соблюдал тайну своей поездки к Толстому, оберегая имя писателя от жандармского слуха и жандармского глаза. Почувствовав приближение ареста, он уничтожил записи о самых важных, дорогих для него событиях. Уничтожить записку, собственноручно написанную Львом Толстым, Никитин был не в силах. Но тайна "Л.Т." им так и не была открыта.
           В дневнике Никитина подозрительными жандармам показались только три записи: "14 декабря получил печальную весть об аресте Н.Н.", "26-28 декабря на крестьянском сходе читал сочинения крестьянина Болдырева, слушали очень внимательно" и - "30 декабря собрано было мало народу".
           "Арест Н.Н." - это арест того же Николая Николаевича Гусева, последовавший 22 октября и имевший причиной "противозаконные беседы" его с местной молодежью, распространение запрещенных произведений Толстого. Никитин, как явствует из записи, продолжал следить за всем, что было связано с любимым писателем.
           "Сочинения крестьянина Болдырева" также имеют к Толстому прямое отношение.
           Речь идет о книге Тимофея Михайловича Бондарева "Трудолюбие и тунеядство, или Торжество земледельца". Автор ее утверждал, что земледельческий труд является первородным законом, данным человеку, и все бедствия происходят только от неисполнения этого закона; из сделанного им вывода вытекала проповедь спасительности земледельческого труда для всех людей.
           Получив в 1885 году рукопись Бондарева, а затем вступив в переписку с этим крестьянином, Лев Толстой в своей статье "Так что же нам делать?" впоследствии признавал: "За всю мою жизнь два русских мыслящих человека имели на меня большое нравственное влияние и обогатили мою мысль и уяснили мне мое миросозерцание. Люди эти были не русские поэты, ученые, проповедники, это были два, живущие теперь, замечательных человека, оба крестьяне, Сютаев и Бондарев".
           Труд Бондарева был, без сомнения, также привезен Никитиным из Ясной Поляны. Известно, что Толстой принимал деятельное участие в распространении этого произведения. В 1906 году извлечения из сочинения Бондарева вместе с заметками Толстого о нем были напечатаны издательством "Посредник"; вскоре после посещения писателя Никитиным в 1908 году книжка была конфискована.
           "Собрано было мало народу" 30 декабря, очевидно, не по вине Никитина и не по вине крестьян, которые до этого "слушали очень внимательно". Сходами заинтересовались власти, начались преследования.
           Во время обыска у Никитина был обнаружен ряд книг Л.Н. Толстого - его произведений последних лет. Среди них - сборник "Земля и труд". В нем излагались взгляды писателя на земельную собственность и крестьянскую работу, содержалась резкая критика негодной, гнилой политики царских властей.
           У учителя Ф.М. Ластухина, кроме того, изъяли принадлежавший Никитину каталог книг, причем некоторые из них были "с революционными оглавлениями".
           Констатируя, что Никитин "агитировал против церкви, порицал правительство и царя", жандармский полковник Леонтьев заканчивал свое донесение в департамент полиции сообщением: "Александр Никитин 7 января заключен под стражу в Оренбургский губернский тюремный замок"*68.
           Арестовали и препроводили в Оренбург также "бывшего учителя" Федора Ластухина - самого активного помощника Никитина в распространении литературы и проведении агитации среди крестьян. Его сопровождал волостной старшина. В рапорте на имя пристава 10-го стана Оренбургского уезда он доносил, что в пути следования им был "утерян и не разыскан" пакет с вещественными доказательствами. Находилось ли в пакете то, что нашли при обыске у Ластухина, или все, что удалось обнаружить в селе, в том числе изъятая у Никитина записка от "Л.Т.", из дела узнать невозможно.
           Обыски были произведены всюду, где останавливался Никитин.
           По возвращении из поездки в Ясную Поляну он некоторое время жил в Оренбурге у служащего Поземельного банка Васильева "в доме вдовы Бахмутской". Пристав пятого стана, получив санкцию на обыск, нашел здесь "Восстановление ада" Л.Н. Толстого, выпущенное издательством "Обновление", а также "ряд книг социалистического толка сочинения разных авторов". Васильев показал, что "Никитин приехал к нему на квартиру 23 октября и жил у него около месяца"*69. Из этих последних строк можно сделать вывод, что после встречи с Толстым Никитин выехал не сразу, какое-то время жил поблизости, ожидая получения большой партии книг, а возможно, и отправляя часть из них почтой - везти всю партию литературы при себе было рискованно.
           Следствие тянулось долго. В том же деле N 310 имеется телеграмма из Петербурга: "Срок ареста Никитина продлен. За директора Харламов"*70. арестованный, как отмечается в материалах следствия, "при допросах не пожелал дать объяснения, касающиеся его дела". О поездке к Толстому, о беседе с ним, о том, что литература получена именно там, следователи жандармерии так и не дознались. Становится также известным, что Никитин обратился с "вызывающим и дерзким по тону" письмом к губернатору. Самого письма здесь нет. Имеется заявление Никитина в губернское жандармское управление. "Вот уже пять месяцев, как я заключен в тюрьму, и между тем я все-таки не знаю, в каком положении находится мое дело, - писал он. - Заявляя об этом, прошу жандармское управление известить меня возможно скорее*71.
           Из материалов следствия мы видим, что Никитин не мирился с положением, в котором оказался, а всеми средствами боролся за свои права. Не обошлось тут без влияния соседей по тюремной камере, о которых он писал Л.Н. Толстому.
           Кто мог быть среди его соседей?
           В результате предательства провокатора в Оренбурге незадолго перед тем были арестованы почти все функционеры городского и районных комитетов РСДРП.
           Подверглись аресту организаторы октябрьско-ноябрьской забастовки 1907 года в Оренбургских главных железнодорожных мастерских.
           Находились в тюрьме активисты местной организации социалистов-революционеров.
           Споры между эсерами и социал-демократами не всегда были понятны Никитину, но не могли не оказать на него влияния.
           Только 4 июня 1908 года дело "Об исследовании политической неблагонадежности Александра Никитина и других" было препровождено губернатору. К тому времени он уже знал о Никитине - и по предварительным донесениям жандармов, и по "вызывающему", "дерзкому" письму, с которым к нему обращался сам заключенный.
           В том же архиве, только в другом фонде - канцелярии губернатора - мною было обнаружено еще одно дело: "О высылке из пределов Оренбургской губернии крестьянина Александра Никитина". Оно потоньше жандармского; в нем подводится итог следствию.
           На листе с грифом департамента полиции министерства внутренних дел значится:
           "При рассмотрении особым совещанием, образованным согласно ст. 34 Положения о государственной охране, обстоятельств дела о содержании под стражей в Оренбургской губернскою тюрьме крестьянина Александра Феофилактовича Никитина, изобличаемого во вредной агитационной деятельности среди крестьян, министр внутренних дел постановил:

подчинить Никитина гласному надзору полиции в избранном им месте жительства, за исключением столиц, столичных и Оренбургской губерний, на два года, считая срок с 5 июля 1908 г."*71.
           Полицейская машина привела это предписание в исполнение.
           "Полицейское управление, - значится в следующем документе, - имеет честь уведомить, что крестьянин Александр Никитин высылается этапом в г. Самару 7 июля для водворения под гласный надзор полиции на два года".
           Тут же - извещение о прибытии Никитина в Самару...
           В ходе изучения архивных дел мне все время не давала покоя мысль об изъятой жандармами записке Л.Н. Толстого, а также о посланных им в тюрьму письме и брошюре.
           Никаких следов записки обнаружить не удалось. Она либо была утеряна в пути (такое предположение уже высказывалось и кажется наиболее вероятным), либо оказалась уничтоженной вместе с другими "вещественными доказательствами" по делу Никитина. Так или иначе, но автограф писателя утрачен. Утрата тем более велика, что в архиве Государственного музея Л.Н. Толстого не сохранилось даже копии его. Записка, врученная Александру Феофилактовичу, не вошла в полное собрание сочинений.
           Но и те несколько слов, которые были приведены в донесении начальника губернского жандармского управления, достойны занять с соответствующим комментарием свое место в академических изданиях сочинений Льва Толстого. Для нас ценно все, что исходило от замечательного русского писателя.
           Ни разу не фигурирует в материалах следствия пакет от Толстого, хотя он не мог остаться незамеченным.
           Вспоминается, что приходилось читать о погоне за автографами Толстого в среде официальных лиц жандармских и полицейских управлений и даже тюремщиков.
           В 80-м томе помещено письмо "Смотрителю Челябинской тюрьмы". Оно написано в ответ на сообщение некоего И.Л. Ананенко о том, что посланные ему Львом Николаевичем книги были задержаны в тюремной конторе, где и "затерялись". Посылая вторично, Толстой счел целесообразным обратиться непосредственно к тюремному смотрителю, направив книги в двух экземплярах (один Ананенко, другой - смотрителю).
           Письмо и брошюра, адресованные Никитину, до адресата не дошли.
           Не мог же иначе и не откликнуться на них Никитин, горячо воспринимавший все, что исходило от Толстого...

4

А.Ф.Никитин с дочерью и внучкой. г.Оренбург

           В Самаре надзор за Никитиным продолжался не менее рьяно. Об этом свидетельствуют документы Государственного архива Самарской области.
           Вот один из них - донесение Самарского полицмейстера начальнику губернского жандармского управления от 14 июля 1908 года: "Уведомляю Ваше высокоблагородие, что, согласно отношения Оренбургского городского полицейского управления от 5-го сего июля за N 1523, за проживающим на Самарской улице в доме N 70 крестьянином Александром Феофилактовичем Никитиным учрежден гласный надзор полиции"*72.
           В этом же деле есть и другие свидетельства о том, что "внимание" к Никитину со стороны полицейских властей оставалось самым пристальным.
           Однако и в Самаре Александр Феофилактович не прекращал своей деятельности по пропаганде произведений Л.Н. Толстого. Письмо от 27 августа 1908 года, о котором речь шла ранее, подтверждает это.
           В нем содержатся и некоторые подробности.
           Никитин пишет, что после освобождения из тюрьмы он обратился к Н.Н. Гусеву. В своем ответе секретарь Толстого сообщил корреспонденту адрес еще одного человека, просившего у Льва Николаевича разрешения на перевод его произведений на чувашский язык. Это был Д. Петров из г. Симбирска. "Вы, - обращался Никитин к Толстому, - отвечали на его письмо, причем указали на меня".
           Таким путем, при деятельной помощи писателя, нашли друг друга энтузиасты просвещения родного народа. Никитин установил связь с Петровым, а затем и с Г. Федоровым, о которых в своем августовском письме отозвался как о людях, имеющих "искреннее желание внести свет в нашу темную инородческую массу". Но, подчеркивалось здесь, в связи с материальными затруднениями теперь "нет выхода на начинание".
           Написанное в канун того дня, когда Толстому исполнилось 80 лет, письмо заканчивалось "искренним и от всего сердца" приветом писателю и пожеланием жить "многие годы".
           "Преданный и искренне любящий Вас Александр Никитин", - подписался автор.
           Он готов был доказать свою преданность новыми делами.
           В рукописном отделе Государственного музея Л.Н. Толстого мне посчастливилось найти письма и тех товарищей Никитина, на которых он указывал, а именно - Д. Петрова и Г. Федорова.
           Первый из них не только писал толстому, но и получил ответ.
           "Я бывший сельский учитель из чувашей - сообщал Петров в письме, написанном 4 июня 1908 года*73. - Хочу познакомить родной мне народ с Вашими трудами по исканию смысла жизни.
           Чуваши, как вам известно, народ вымирающий, больной, истощенный. Но лгут те, который говорят, что они вследствие своего невежества не имеют человеческого образа. Искра божия в них горит так же сильно, как во всяком простом, мирном, трудолюбивом народе... Народ, проводящий всю свою жизнь в постоянном труде, стоит ближе к истинному смыслу жизни, чем "культурное общество", которое всегда предпочитает внешнюю земную обстановку жизни внутреннему ее содержанию.
           Очень прошу Вас, Лев Николаевич, написать мне, какие из Ваших сочинений Вы считаете полезными для простого земледельца..."
           Ответ по указанному в письме симбирскому адресу прибыл без задержки. Это лишний раз подчеркивает то глубокое внимание, которое уделялось писателем переводам его произведений на языки народов России.
           В письме от 10 июня Толстой рекомендует для перевода свои книги религиозного содержания, считая их "доступнее и полезнее других для деревенского жителя". Но тут же он добавляет: "Кроме того, на всякий случай посылаю вам несколько рассказов".
           "Желаю вам успеха, - напутствует Лев Николаевич. - Очень рад служить вам".
           И, уже закончив письмо, задает вопрос, вновь и вновь подтверждающий его раздумья над судьбами малых народов:
           "Сколько жителей всех чувашей?" (78, 165-166).
           С чувством горечи, с большой душевной болью отвечает на этот вопрос Д. Петров в своем письме, написанном 2 июля 1908 года*73.
           "Мне доподлинно известно, - пишет он Толстому, - что в некоторых местах инородческое население не только не возрастает в количестве, но все более и более вымирает. Тут действует много причин, главное - нищета".
           "... Чуваши, - сообщает Петров, - давно числятся православными христианами... Христианские воззрения православного чувашина соединяются с грубым суеверием и преданностью языческим обрядам. Так, мой отец и мать - люди очень набожные, исполняющие все православные обряды очень искренне, постоянно посещающие православный храм, часто путешествующие по святым местам - в то же время аккуратно в определенные дни и недели года приносят кровные жертвы богу Торе и духам, добрым и злым. Когда был маленький, принимал участие в жертвоприношениях и я".
           Характеризуя состояние просвещения чувашей, корреспондент отмечает заслуги Симбирской чувашской учительской школы. Он называет ее "главным центром просвещения чувашей".
           Пишет Петров и о религиозно-просветительской миссии Н.И. Ильминского.
           Деятельность этого известного ученого и педагога (1822-1891) по составлению на основе русской графики алфавита чувашского, татарского и других языков национальных меньшинств России имела прогрессивное значение. Но "система Ильминского" рассматривала просвещение народов Поволжья лишь как средство их русификации и приведения в православие.
           Автор письма к Толстому видит недостатки, пороки этой системы. "Он был очень большой церковник", - замечает Петров об Ильминском.
           Толстой со всей внимательностью прочел обстоятельное письмо Д. Петрова. На конверте сохранились слова писателя, обращенные к Д.П. Маковицкому: "Душан, благодарить за письмо и сведения".
           Вместе с благодарностью за присланные сведения Петров получил и адрес Александра Никитина.
           Как здесь уже говорилось, писал Л.Н. Толстому и упомянутый в последнем письме Никитина Г. Федоров. Его письмо от 27 августа 1908 года*74, пересланное в Ясную Поляну Александром Феофилактовичем, ценно подробной характеристикой состояния переводов литературы на чувашский язык. "Ссыльный студент из чуваш", как называет себя Федоров, пишет об этом со знанием вопроса и с полным пониманием его важности.
           Отметив, что "переводческая комиссия при братстве св. Гурия" в Казани за тридцать с лишним лет своего существования перевела и издала около 50 названий книг, перечислив "Евангелия", "Псалтыри", "Великие каноны", "Поучения об истинной вере" и прочие подобные издания на чувашском языке, которые "существуют в продаже и распространяются бесплатно", Г. Федоров далее сообщал:
           "Лучшею частью чувашской интеллигенции (сельскими учителями и учащейся молодежью) года два тому назад была сделана попытка дать чувашам пищу иного рода. Организовавшись в форме кружка деятелей по образованию чуваш, эта часть нашей интеллигенции издавала в 1906-1907 гг. еженедельную газету "Хыпар" ("Вести"); ею же были изданы за указанное время книжки "О налогах и акциях", "Переживаемый момент" и другие... Но деятельность кружка прекратилась: с одной стороны, иссякли все, собранные с большим трудом, средства, а с другой - одолели административные кары, наиболее деятельные члены были засажены в тюрьмы или сосланы..."

(Осведомленность Г. Федорова в деятельности созданной в 1906 и закрытой в 1907 г. первой чувашской газеты, в преследованиях, которым подвергались ее организаторы и сотрудники, показывает, что и сам он был среди них, близко стоял к передовым слоям своего народа. Жил Федоров в Симбирске, где оказался в качестве "ссыльного студента").
           Подтвердив высказанное Никитиным стремление к изданию на чувашском языке "хотя бы чего-нибудь" из написанного Толстым, Г. Федоров также вынужден был сказать, что "у нас, т.е. у части чувашской интеллигенции, желающей продолжить Вашим идеям путь в темную среду своих сородичей, нет никаких средств для осуществления этой мечты".
           Вопрос, заданный им в конце письма, вытекал как бы сам по себе: "Не можете ли Вы указать нам лиц, к которым мы могли бы обратиться с просьбой о помощи?"
           Толстой не мог ничем помочь. Средства, имевшиеся в его личном распоряжении, были крайне недостаточны. В добрых намерениях либералов он уже давно разуверился. Сочувствуя горестям и невзгодам крестьянских масс, осуждая пренебрежительное отношение к малым народам и колониальный разбой во всех его проявлениях, писатель не видел реальных путей к осуществлению поставленного перед ним практического вопроса.
           Об этой переписке Д.П. Петров, впоследствии взявший себе литературный псевдоним - Юман, - мы сильно увлекались Л.Н. Толстым, как публицистом. Мы, группа чувашских молодых энтузиастов, в 1903 году собирались даже совершить пешее паломничество в Ясную Поляну. Л.Н. Толстой, помимо своей народолюбивой, опрощенческой "мужицкой" проповеди, увлекал нас своими выступлениями против официальной церкви, которую мы, видевшие от нее в течение 150 лет много зла, может быть не меньше, чем от полицейщины, страстно ненавидели...
           В 1908 году праздновался восьмидесятилетний юбилей Толстого... Я решил использовать этот момент и выпустить ряд книг Толстого на чувашском языке, но не имел никаких средств и не был уверен, что мне разрешат осуществить это намерение. Полагая, что и средства будут отпущены... легче, и будут преодолены цензурные и иные преграды, если одобрит это начинание сам юбиляр, я написал Толстому письмо с просьбой указать свои книги, которые с его точки зрения надлежит издать на чувашском языке. Л.Н. Толстой начинание одобрил и прислал по почте 15 своих брошюр, такие произведения, как "Евангелие для детей", "Много ли человеку земли нужно", "Бог правду видит, да не скоро скажет" и т.п. Мы, конечно, не могли заниматься изданием этих работ. правда, и комитет (имеется в виду юбилейный комитет в Петербурге - Л.Б.)... не только не отпустил средств, но и не ответил на мои письма, но и в случае отпуска средств мы издали бы, вероятно, другие произведения, а не рекомендуемые и присланные самим автором. Ведь религия, церковь, миссионеры являлись объектом нашей самой яростной борьбы. Ведь не анекдот, а факт: как раз в этом году (1908-м - Л.Б.) пишущий эти строки совместно с покойным ныне журналистом П.Н. Рзаем подали симбирскому архиерею прошение об отлучении от православия и присоединились к древнему чувашскому язычеству. Это теперь, конечно, звучит смешно, но в свое время это было выражением протеста, хотя и бессильного, против церковного режима".
           Обращаться к чувашской буржуазии было бесполезно. Она знала только то, что Толстой не в чести у царя и в опале у церкви. Да и вообще, всеми силами проявляя "верноподданнические чувства", представители местной буржуазии рьяно отмежевывались от соплеменников и не считали возможным внести хоть грош на их просвещение.
           До этого не было дела крупному подрядчику на лесных промыслах и оптовому торговцу Селиванову.
           Это не интересовало купца Ефремова - еще одного чувашина, обладавшего капиталом. В республиканском музее в Чебоксарах стоит кресло Ефремова. Оно примечательно сделанной на нем надписью: "Тише едешь, дальше будешь". Комментарии к этому не нужны.

5

С. Кривле-Илюшкино. На пасеке 1933 г.

           "Дальнейшая судьба его после высылки неизвестна", - сказано о Никитине в примечаниях 78-го тома.
           Но все-таки, как сложилась его жизнь? Удалось ли ему дожить до той поры, когда родной чувашский народ, как и все другие народы России, стал свободным? Увидеть расцвет культуры, о котором долго мечтал и к которому стремился в мрачные годы реакции?
           Письма А.Ф. Никитина к Толстому не сообщали адреса, по которому можно было бы вести поиски. Первое было написано в Ясной Поляне в ожидании личной встречи с великим писателем; над вторым стояло лишь название города: "Оренбург" (остальное, по-видимому, затерялось вместе с конвертом); следующее он направил Льву Толстому из Оренбургской тюрьмы; наконец, под последним указывалось: "г. Самара, контора торгового дома "Квиль и К°". Согласитесь, что по этим "адресам" искать было бесполезно.
           Но в жандармском деле "Об исследовании политической неблагонадежности Александра Никитина и других" не раз указывалось, что Никитин происходит "из крестьян села Кривле-Илюшкино, Куюргазинской волости, Оренбургского уезда". Более точные и подробные сведения содержала личная карточка заключенного. Она сообщала, что Никитину 28 лет, что занятием его является "письмоводство", а средства к жизни дает "личный заработок", что у холостого Александра Феофилактовича есть братья Петр, Григорий, Николай и сестра Александра (последние трое в возрасте до двенадцати лет), а на вопрос об экономическом положении отвечала - "недвижимости не имеют"*74.
           Начинать поиски следов Никитина следовало с его родного села. До революции оно входило в Оренбургскую губернию, а ныне находится на территории Башкортостана.
           Впрочем, первые данные о судьбе "чувашина Н." удалось получить уже в Оренбургском архиве. Дело N 245 канцелярии губернатора, на которое мне приходилось ссылаться раньше, хранило не только донесения о высылке и прибытии Никитина в Самару, не только запрос самарского губернатора о сути предъявленных Никитину обвинений (очевидно это требовалось для более "гибкого" надзора), а и запись о том, что 27 апреля 1909 года А.Ф. Никитину "разрешили перейти на жительство в г. Кустанай, Тургайской области"*75.
           Значит, уже через восемь месяцев после известного нам письма к Толстому из Самары Никитин "пожелал" (подразумевается - был вынужден) оставить товарищей, с которыми успел установить связи, отказаться от задуманной ими коллективной переводческой работы и искать себе новое место жительства.
           Что и говорить, самарские шпики исправно несли свою службу.
           Кривле-Илюшинский сельский Совет к моей просьбе сообщить а самом Александре Никитине или о его родных отнесся с живейшим участием. Там не только навели справки, но и проявили похвальную инициативу, передав полученное письмо тому, кто мог ответить полнее других.
           Так и получилось, что уже вскоре, раскрыв конверт, я увидел фотографию человека, чья переписка с Толстым и чья мечта о приобщении своего народа к культуре вызывали к нему самую глубокую симпатию.
           Снимок запечатлел Никитина на старости лет. Не только крестьянская одежда - все говорило о том, что и дальше он остался простым, скромным тружеником.
           Фотографию прислал младший брат А.Ф. Никитина - Григорий Феофилактович. От него же в ходе дальнейшей переписки был получен и другой снимок: на нем я увидел Александра Никитина таким, каким он приезжал к Толстому.
           О многом рассказал в первом и последующих своих письмах Григорий Феофилактович. Немало сведений собрал и сообщил директор сельской школы Гавриил Иванович Рогов. Они помогли проследить всю жизнь Никитина - кипучую, неугомонную.
           Никитин был сыном русской женщины Анастасии Михайловны и чувашина Феофилакта Федоровича. Он родился в г. Оренбурге в 1880 году, когда его отец был на военной службе. Через два года после окончания срока службы Феофилакт Никитин с женой и сыном переехали в село Кривле-Илюшкино.
           Именно родители, люди грамотные, привили Александру стремление к знаниям, любовь к книге. Брат свидетельствует, что отец был знаком с художественными произведениями Льва Николаевича Толстого и охотно рассказывал о них, как и о самом Толстом, своим детям.
           Окончив церковно-приходскую школу в Кривле-Илюшкино, Александр Никитин сам стал учить грамоте - настоящих учителей было два-три на всю волость. Юного учителя узнали и полюбили в Ново-Знаменке, в Космарке, на хуторе Барсуково - всюду, где ему довелось работать.
           В 1903-1904 годах он жил в Оренбурге. Привело сюда желание учиться. Но определиться на учение не позволили материальные возможности. Знакомые помогли ему устроиться библиотекарем, и чтение дало Александру то, к чему он так стремился, - знания. Никитин познакомился и сблизился с людьми, которые ставили своей целью распространение свободолюбивых идей. Отдельные из них впоследствии вошли в "Оренбургскую революционную группу", занимавшуюся не только продвижением нелегальной литературы, но и печатанием собственных листовок, организацией стачек и забастовок. Приближалась первая русская революция.
           Деятельность Никитина не была тогда сколько-нибудь активной, но и она привела его к "знакомству" с жандармами. Военная служба, срок которой подошел, избавила Александра Феофилактовича от ареста.
           Во время службы он тоже не терял времени зря. Помните, что писал Никитин Толстому об этом периоде своей жизни? Познакомился с "партийными людьми", читал запрещенные издания. Там узнал и публицистику Льва Толстого, полную гневного обличения пороков самодержавия...
           Возвратившись в Оренбург, Никитин восстановил прежние связи, развернул работу агитатора. Особенно горячо взялся он за распространение литературы, подрывавшей устои царской власти.
           Ряд участников этой работы был схвачен. Ему удалось ускользнуть. Выехав на Кавказ, Никитин продолжал свою деятельность там. Только в 1907 году вернулся он к матери, в Кривле-Илюшкино. Была надежда, что здесь, в глуши, удастся "спокойно заняться физическим трудом и духовным развитием". Но не такой был человек Никитин, чтобы думать только о собственном покое. Тем более в такое время, когда еще все бурлило: на предприятиях проходили стачки и митинги, в селах крестьяне вели самовольные порубки помещичьего леса, требовали справедливости в распределении хлеба пострадавшим от недорода, выступали против произвола казаков. И вновь Никитин едва миновал "цепей".
           Тогда-то и возникло в нем желание: прежде чем окажется в тюрьме, побывать в Ясной Поляне, повидать того, в ком ему виделся "апостол правды", поговорить с неутомимым искателем истины, чьими идеями он все более увлекался, получить "последнее наставление".
           После встречи с Толстым, окрыленный ею, Александр Феофилактович вернулся в родные края.
           В Куюргазинском районе еще живы люди, которые помнят, как охотно сходились крестьяне, чтобы послушать в чтении Никитина страстные статьи Толстого. Многие плохо понимали русский язык или не знали его вовсе, и он переводил на башкирский, на чувашский. Темпераментно, с азартом растолковывал Никитин взгляды Толстого на жизнь, его отношение к земельной собственности, к помещикам и капиталистам, его мысли о путях ликвидации несправедливости. Тогда он еще не мог понять слабые стороны толстовского учения - это произошло позднее. Но значение бесед было огромным, тем более, что "Саша" (так называли его и старшие, и младшие) сам побывал у Толстого, сам разговаривал с ним. Об этом, правда, знали только наиболее близкие к нему люди.
           Но нашлись черные души и донесли о сходках, о распространении запрещенной литературы. Никитин оказался в Оренбургской тюрьме, а затем был выслан под надзор полиции.
           Самара... Кустанай...
           Об этом мы знаем по архивным материалам.
           А вот и последующие страницы его жизни.
           Отбыв срок ссылки, он из Кустаная вернулся в родные места. Учительствовал в Покровке, Оренбургского уезда, потом перебрался в Кривле-Илюшкино, но отсюда был сразу взят в солдаты - началась мировая война.
           Никитина отправили на австро-германский фронт. Команда разведчиков 191-го Ларго-Кагуьского пехотного полка, боевые награды - георгиевские кресты 3-й и 4-! степеней, австрийский плен, побег из лагеря, водворение в другой, с более строгим режимом, - так прошло несколько лет. В Россию ему удалось вернуться уже после Октябрьской революции.
           Добрая память сохранилась у односельчан о своем земляке. В 1921 году Никитин был организатором столовых для голодающих. Позднее создал первую в районе избу-читальню. Особенно любил он детей. Собирая ребятишек, Александр Феофилактович рассказывал им много увлекательного, учил фотографировать, читал книги. Делу культурного подъема народа он остался верен до самой своей смерти в 1939-м.
           Он дожил до того времени, когда в его селе не осталось неграмотных, когда среди его земляков, как и во всем чувашском народе, получили самое широкое распространение выдающиеся произведения русской и мировой литературы - в том числе до конца дней любимого им Льва Николаевича Толстого.