2

           Поиски разгадки в который уж раз привели меня в Государственный музей Л.Н. Толстого.
           Работники рукописного отдела навели справку и вскоре порадовали доброй вестью: письма Никитина сохранились.
           Значит, можно будет прочесть не только то, что писал Толстой, а и написанное его далеким корреспондентом. Это, надо полагать, прояснит многое.
           Предположение оправдалось. Письма А.Ф. Никитина, действительно, оказались интересными, искренними человеческими документами, дающими возможность узнать, понять настроения их автора.

Донесение из полицейского дела

           Первое было датировано 27-м сентября 1907 года*61.
           "Да здравствует на многие лета великий русский мыслитель Лев Николаевич, - начинал письмо Никитин, - Привет Вам из далеких степей Башкирии. Лев Николаевич, простите, что я такой ничтожный человек, решаюсь беспокоить Вас. Ваше человеколюбие ко всем побудило меня обратиться с вопросами жизни, которые всегда меня беспокоили с тех пор, как я стал прозревать... Родом я из Оренбургской губернии, воспитывался, или просто сказать жил, я до 16 лет в глухих степях Башкирии, между инородцами (чувашами и башкирами), но, выучившись немного грамоте, у меня всегда было влечение к книгам. Конечно, известно, какие могут быть книги в деревне, и мне приходилось читать что попало..."
           Будучи взят на военную службу, сообщал далее автор письма, "здесь, через товарищей, доставал уже порядочные книги, а также перезнакомился с партийными людьми". В период службы к Никитину попали и издания Толстого (по всей вероятности - его публицистические произведения). Впечатление они произвели неизгладимое. "У меня явилось неугомонное желание как можно скорее и больше прочитать Ваши сочинения... Но, к сожалению, нигде я не мог достать более".
           Только после увольнения из армии - оно было вызвано перенесенной Никитиным болезнью - перед ним открылась возможность удовлетворить свое стремление. Накупив и выписав книги Толстого, автор письма вернулся в родные места, к матери, надеясь, что "в глуши и в тиши" сможет "спокойно заняться физическим трудом и духовным развитием".
           "Но, к великому несчастью, мне не дали и половину прочитать, - говорится в письме. - Пронюхав, наши "правители" чуть не отняли все, и я благодаря моему ангелу-хранителю остался еще на свободе. Но зная, что там мне не миновать ихних цепей, я решился при жизни моей лично побывать у Вас... Хорошо знаю, Лев Николаевич, что Вам всякая минута дорога, но тем не менее покорнейше прошу не лишать меня такого счастья и принять в свободное время хоть на несколько секунд..."
           Своего адреса Никитин не давал. Подпись под письмом - "благодарный крестьянин Оренбургского уезда" - не являлась, конечно, адресом для ответа. И конверта с почтовым штампом, указывающим место отправления, в архиве не оказалось, хотя обычно конверты здесь сохраняются. (Во многих случаях на них либо самим Толстым, либо близкими ему людьми отмечено, какой характер должен носить ответ тому или иному корреспонденту, что именно следует написать). Тут же, повторяю, конверта не было.
           Но ведь в комментариях к одному из писем Толстого указывается, что 28 сентября Никитин был принят писателем. Письмо написано за день до этого. Значит, оно было вручено непосредственно в Ясной Поляне, то есть явилось не запросом о возможности приехать, а, так сказать, "визитной карточкой".
           Никитин просил принять его "хоть на несколько секунд". Встреча была куда более продолжительной. Об этом позволяет судить второе из хранимых в рукописном отделе писем Александра Феофилактовича. Оно отправлено уже из Оренбурга. В верхнем углу стоит дата - 17 октября 1907 года*62. После встречи с Толстым прошло, следовательно, почти три недели.
           "Милый старший брат Лев Николаевич! - обращается Никитин. - Простите за беспокойство, но не могу не передать те чувства радости, которые во мне остались по посещении Вас".
           Письмо исполнено живого волнения, вызванного встречей в Ясной Поляне.
           "Когда я пришел уже к выводу, что не нынче-завтра, а обязательно попаду в руки наших истязателей, - вспоминает он, - я решился собраться к Вам и получить некоторые наставления и видеть Вас лично. Хотя сборы эти были для меня очень тяжелы, но раз надумал - мои крылья уже не удерживались. Тяжелы были в том смысле, что думалось: что мне нужно, такому ничтожному человеку, от таких великих людей? Ну что я был должен говорить, зачем я пришел и зачем и отнимаю у людей время? Несмотря на это и зная хорошо, что при виде Вас я не сумею сказать ни слова (что и случилось), я написал и подал Вам... Если бы Вы, Лев Николаевич, не распечатали и не прочитали мое письмо и вернули бы его обратно мне, то, право, что бы было со мною - я не знаю. Я бы, по всей вероятности, остался разочарованным во всем и сказал бы себе: "Вот тебе правда, был лицом к лицу с правдой и не мог достигнуть". Да, я верю, Лев Николаевич, что мой бог счастливый, и он внушил Вам, что этому человеку нужно что-то особое. И вышло так: что я думал и мечтал, сразу мне далось в изобилии".
           Эти строки, передавая волнение Никитина накануне встречи с Толстым 28 сентября, дают основание говорить и о предшествовавшей ей первой встрече в день, когда было написано уже известное нам письмо, - 27-го. Увидев писателя, он смог только протянуть ему письмо, заранее подготовленное.
           Эта, первая, встреча состоялась, скорее всего, у "дерева бедных" - старого вяза, под которым по утрам обычно собирались крестьяне и прохожие, приходившие к Л.Н. Толстому с просьбами или за советом. Здесь же (по обыкновению своему, ничего не откладывая) Лев Николаевич распечатал и прочел письмо Никитина, с нетерпением ожидавшего решения. Толстой понял его чувства и назначил встречу на следующий день.
           Так представляется мне двадцать седьмое сентября, проведенное Никитиным в Ясной Поляне, принесшее ему радость видеть Толстого и еще большую - говорить с ним.
           "И вышло так: что я думал и мечтал, сразу мне далось в изобилии..." - пишет Никитин.
           О каком "изобилии" идет речь?
           Прежде всего, корреспондент говорит о книгах.
           "Раньше я думал, - заявляет он, - хотя бы мне пришлось работать у того человека сколько угодно, только бы прочитать Ваши сочинения. У Вас же я не смел спросить письменно и лично, думая, что нет книг Ваших... А теперь уже, когда дело приняло такой оборот, нет границ моим радостям... Я буду стараться, пока возможно, не только сам читать, но и распространять между моих друзей и знакомых".
           Никитин радуется тому, что получил книги Толстого. Они были получены, как явствует из письма, либо от такого писателя, либо от кого-то другого по его указанию - но уже там, в Ясной Поляне. Получены в большом количестве - ни чем иным вызвано обещание распространять их среди людей.
           В письме из Оренбурга - отголоски разговора, происходившего в яснополянском саду. Оробев в момент передачи письма, Никитин ен молчал, получив возможность говорить с Толстым. Он рассказал о своей жизни, о преследованиях со стороны тех, которые душили все живое. Речь шла о толстовских взглядах, о проповедуемой писателем религиозно-нравственной морали "всеобщей любви". В беседе затрагивались и известные Никитину статьи проповедников "толстовства", в частности наиболее убежденного среди них и близкого самому Толстому В.Г. Черткова.
           Не может не задержать внимания фраза, сказанная писателем и приведенная Никитиным: "Что, г-н Чертков не ошибается ли, придавая моим словам очень большое значение?" Она, правда, дана вне остального текста беседы, но в ней, этой фразе, слышится отзвук сомнений, которые все чаще посещали его в тот период.
           Революция 1905-1907 годов обострила противоречия во взглядах писателя. Она нанесла удар по слабым сторонам философии Толстого. Пробудившиеся массы, взяв себе, как свое законное достояние, обличительный гнев писателя, все решительнее отвергали его религиозные проповеди, являвшиеся помехой в борьбе. Вопреки уговорам приверженцев и организаторов "толстовства" - таких, как Чертков, - Толстой серьезно задумывался над своими взглядами и многое стал брать под сомнение.
           "Верно или неверно определяют революционеры те цели, к которым стремятся, они стремятся в какому-то новому устройству жизни, - обращался Толстой к царю и его сатрапам, учинившим кровавую бойню 9 января 1905 года, - вы же желаете одного: удержаться в том выгодном положении, в котором вы находитесь. И потому вам не устоять против революции с вашим знаменем самодержавия, хотя бы и с конституционными поправками, и извращенного христианства, называемого православием, хотя бы и с патриархатом и всякого рода мистическими толкованиями. Все это отжило и не может быть восстановлено" (36, 304).
           Понять сомнения и противоречия, которые мучили Толстого, Никитин тогда не мог. Словно продолжая разговор, проходивший тремя неделями раньше в яснополянском саду, он пытается уверить, что истины Толстого и позиция Черткова непогрешимы. Чертков особенно близок Никитину тем, что пропагандирует толстовские идеи, "не щадя себя" и не будучи "гарантирован от наших правителей, которые всякую минуту... могут взять и засадить".
           Александр Никитин, как можно судить по его письму, знал, что распространение запрещенных цензурой произведения Л.Н. Толстого может повлечь суровые наказания. Тем не менее он изъявлял готовность посвятить себя этому "великому и святому делу".
           "Лев Николаевич, - обращался он, - если Вы разрешите переводить Ваши сочинения на чувашский язык, то я начну в скором же времени; думаю, что, может быть, принесу хоть маленькую пользу этим..."
           В заключение письма из Оренбурга автор сообщал, что по отъезде из Ясной Поляны никто его "не тревожил", и делал вывод, что "ангел-хранитель" продолжает сопутствовать и помогать ему. В чем? В данном случае (как можно заключить из сопоставления этих слов с написанным выше) в перевозке литературы для распространения в родных местах.
           Таково письмо, написанное под неизгладимым впечатлением от встречи с Толстым.
           Письмо Толстого от 16 декабря 1907 года (77, 265-266) - то самое, которое впервые было напечатано в "Календаре для каждого на 1917 год", - явилось ответом именно на это письмо А.Ф. Никитина. Одновременно "чувашин Н." получил и письмо от Маковичкого. По поручению писателя, его друг и единомышленник сообщил Никитину, что Толстому было приятно с ним познакомиться и что ныне он "радуется мысли, что его сочинения будут переведены на чувашский язык".
           Между прочим, письмо от Никитина заставило Толстого вернуться к воспоминаниям детства. Писатель воскресил в своей памяти и "ужасно бедные" чувашские деревни вдоль Волги, и ругательное "ты чуваш" во время ученья в Казанском университете. В связи с письмом от Александра Феофилактовича Маковицкий рассказал Толстому слышанное от Никитина, как "в их селе перекрестили и перевенчали язычников лет 10 тому назад". Насильственное крещение народа являлось для Толстого еще одним доказательством правоты его взглядов на "казенную церковь", которая вкупе с царской властью угнетала и одурманивала людей.
           Есть и другие основания утверждать, что та встреча в Ясной Поляне была важной не только для Никитина, а и для самого Толстого. В этом убеждает знакомство с его дневниковыми записями за последние месяцы 1907 года.
           Толстовские дневники, впервые полностью опубликованные в 90-томном издании, дают бесценный документальный материал о жизни и деятельности автора "Войны и мира", "Анны Карениной" и других произведений. "Они - я", - определял значение дневников Толстой и с возможной аккуратностью вел их с юношеских лет до последних дней жизни.
           Это, конечно, не означает, что в ведении дневников не было перерывов. Были - и нередко весьма длительные. На такой пробел я натолкнулся в поисках записи от 28 сентября. Ее не оказалось: после 26 сентября сразу шли строки от 10 октября.
           Но известно, что в последние годы Толстой сначала заносил свои мысли и наблюдения, а уж потом, некоторое время спустя, переписывал в дневник. По тем или иным причинам многое так и осталось в черновых записях. Вот и в данном случае искомое обнаружилось в Записной книжке N 1, известной под названием "Карманный ежедневник на 1907 год".
           "28 сент.
           Здоровье лучш(е). Чувашин писарь. Посла(л) к Гусеву. Собирал в К(руг) Чт(ения). Ездил с Репин(ым). Бесед(овал) с Гусевым оч(ень) хорошо. Читал о Буддизм(е)" (56, 215)*63.
           Несколько лаконичных фраз, а за ними - полный многообразных дел и интересов большой день Льва Толстого.
           Беседа с "чувашином писарем" - А.Ф. Никитиным - здесь на первом плане. Из всех встреч с посетителями, которые пришли к писателю в тот день, выделена она одна. Между тем, как можно судить по воспоминаниям И.Е. Репина, гостившего у Толстого и упоминаемого в той же записи, ежедневно к "дереву бедных" являлось много самых разных людей, среди которых "мужчины, странницы, босяки, прохожие и иногда даже монахини"*64.
           О характере состоявшейся беседы можно судить по письму Никитина - свидетельств о ней в литературе о Толстом нет. Об интересе, проявленном к гостю издалека, о внушенном им доверии говорит относящаяся к этой же встрече запись в книжке: "Послал к Гусеву".
           Н.Н. Гусев за два дня до того стал секретарем писателя. Он жил в доме А.Л. Толстой в ее усадьбе в Телятниках, в трех километрах от Ясной Поляны. Значит, Толстой не только принял Никитина и долго беседовал с ним, но и направил к своему секретарю, который должен был выполнить какое-то конкретное его поручение. Не писал ли он записки? Нет, по крайней мере в собрании сочинений отыскать ее не удалось. С чем явился Никитин к Гусеву?
           Встречи, подобные этой, вызывали в Толстом прилив сил. Трудно удержаться от того, чтобы не привести еще одно свидетельство И.Е. Репина, относящееся к 28 сентября. Знаменитый художник описывает прогулку на лошадях. "Мой лесной царь, - пишет он о толстом, - понесся быстро английской рысью. Транспарантным светом, под солнцем, особенно эффектно блестит золотом его борода по обе стороны головы. Царь все быстрее наддает, я за ним. А впереди, вижу, молодая береза перегнулась аркой через дорогу, в виде шлагбаума. Как же это? Он не видит? Надо остановить... У меня даже все внутри захолонуло... Ведь перекладина ему по грудь. Лошадь летит... Но Лев Николаевич мгновенно пригнулся к седлу и пролетел под арку"*65. Как не напомнить, что незадолго перед тем Толстому исполнилось 79 лет и что за два дня до этого он записывал в дневнике о "тоске и борьбе". Впрочем, даже такое состояние не помешало ему начерно закончить "Новый Круг чтения". В день посещения его Никитиным Толстой начал ветвертую редакцию своего сборника изречений мудрых людей.
           Но вернемся к письмам А.Ф. Никитина.
           Осуществить свое намерение и взяться за переводы произведений Толстого на чувашский язык "в скором же времени" ему не удалось. Следующее письмо, датированное 20-м марта 1908 года, отправлено в Ясную Поляну из тюрьмы*66.
           "Я думаю, - пишет он, - что Вы помните еще того инородца, который забрел к Вам, прошлую осень, ища счета и правды. трудно, оказывается, искать, - тем более у нас на матушке-Руси. Только начнет человек протирать глаза, как уже около него стоят к его услугам "няньки", которые шепчут: "Спи, милый, спи". Но "милому" надоело лежать, он начинает уже переворачиваться с боку на бок. Но "нянюшки" опять пристают: "Может быть тебе, дорогой, мешает здесь шум уличный, тогда мы можем перенести в более спокойную комнату, где никто не будет мешать, а также, кстати, и ты не помешаешь уже никому". Когда "милый" решительно заявляет, что он выспался и хочет уже пойти погулять на свежем воздухе, то "нянюшки", боясь чтобы он не мог простудиться на свежем утреннем воздухе, берут "бережно" и переносят его в "убранную" и "спокойную" комнату. Тут уж протесты ничего не помогают... В настоящее время и я очутился в такой "богато убранной" комнате".
           Обращает внимание сарказм, с которым Никитин характеризует нравы самодержавия. Его аллегории прозрачны и не требуют пояснений.
           Сопоставляя это письмо с предыдущим, можно убедиться: на многое корреспондент Толстого стал смотреть более зрело.
           "Хотя и спокойная "комната", но уже спать не хочется, - ведет он свой рассказ дальше. - Это еще от того, что здесь оказалось много интересных "безделушек".
           Дойдя до этого - бесспорно главного места своего письма, Никитин меняет тон. Он отказывается от аллегорий, которые уже мешают ему в передаче впечатлений и выражении чувств.
           "Мне теперь предстал случай более ознакомиться ближе с людьми, которых я, оказывается, знал 1/1000 долю, - заявляет Никитин. - Здесь оказались многих "сортов". Взгляды на жизнь у всех разные и ни одного подходящего с Вашими взглядами. По совести сказать, называют: "О, эти безделушки-толстовцы".
           Никитин приводит высказывания, которые характеризуют отношение политических заключенных, в большинстве своем участников революции 1905-1907 годов, к слабым сторонам деятельности Л.Н. Толстого - особенно к его проповеди "непротивления злу".
           Что и говорить, Никитину довелось услышать самые нелестные отзывы о тех взглядах, которым до этого слепо поклонялся.
           "Бывают, - сообщает он Толстому, - иногда такие рассуждения: "Мы-то хоть пострадали за дело, а вот толстовцев за что сажают? Они же не желают сопротивляться, они же сами подставляют щеку". "Тут вот сопротивляешься, и то туго поддается дело, а если не будешь сопротивляться, то вовсе много найдется охотников ездить верхов". Бывают иногда и такие вопросы, которые я и в книгах кое-где встречал, например: "Что будете делать, если опричники настоящего времени придут к вам в село и начнут разгуливать, развратничать и будут при ваших глазах позорить и бесчестить ваше семейство? Неужели вы будете стоять и хладнокровно смотреть на это?" Иногда, как умею, отвечаю, но больше предпочитаю молчать..."
           Такие вопросы не могли не заставить Никитина задуматься.
           Ему непонятные прямые, нелицеприятные идейные споры политических между собой. Он пытается втиснуть свои наблюдения в рамки "христового учения", рассуждает о "равенстве и братстве". Но, читая и перечитывая письмо, все явственнее ощущаешь колебания человека, которому многое приходится пересматривать. Вероятно и сомнения Толстого, которые в предыдущем письме Никитин пытался развеять, теперь стали ему понятнее.
           Свое письмо из тюремной камеры Александр Феофилактович заканчивает просьбой: "Был бы бесконечно рад, если бы прислали кое-какие наставления и советы".
           Толстой не замедлил с ответом - им является второе из цитированных писем к А.Ф. Никитину, датированное 7-м апреля 1908 года. Оно было продиктовано в фонограф, полученный незадолго перед тем в подарок от Эдисона. Как вы помните, писатель выразил в нем удовлетворение по поводу "хорошего, радостного, твердого настроения" Никитина и пожелание "удерживаться в нем", с сожалением отозвался о "заблудившихся" революционерах, а в качестве главного наставления приложил "письмо... давнишнее к одному из революционеров". Это письмо можно прочесть в 64-м томе полного собрания сочинений. Оно адресовано М.М. Чернавскому - политическому ссыльному, бывшему "землевольцу", впоследствии члену партии эсеров. Написанное еще в 1888 году, письмо от начала и до конца посвящено утверждению "непротивления злу насилием" и "нравственного самоусовершенствования". Доводы письма к Чернавскому Толстой считал, наверное, достаточно вескими, убедительными и двадцать лет спустя. Очевидно поэтому в своем ответе Никитину он обошел многие вопросы, которые ставил - правда, косвенно - его корреспондент, когда приводил высказывания соседей по тюремной камере. Писатель был уверен, что "милый брат Никитин", который приезжал к нему в Ясную Поляну, сумеет "устоять" перед критиками толстовских взглядов.
           Получил ли Никитин это письмо?
           Дошло ли оно до тюремной камеры?
           В комментариях к письму указывается, что "А.Ф. Никитин больше Толстому не писал". Между тем в рукописном отделе музея Л.Н. Толстого мне удалось обнаружить еще одно никитинское письмо. Оно было написано 27 августа 1908 года уже в Самаре*67.
           Никитин не одним словом не упоминает о письме Льва Толстого в тюрьму, о посланной им брошюре, как и не отвечает на вопрос, имеет ли он "Круг Чтения".
           Именно это, прежде всего, укрепляет в сомнении относительно вручения ему дорогого пакета.
           Тюремное начальство, несомненно, не было заинтересовано в том, чтобы в камеру политических проникали "вредные веяния", к которым оно относило и все, что писал "бунтовщик", "еретик" Толстой.
           В ходе последующих поисков сомнения в получении Никитиным письма и брошюры от Толстого еще более возросли.
           Но об этом - дальше. Пока же следует сказать о заключительном письме его к Толстому.
           Оно было короче предыдущих и носило сугубо деловой характер: Никитин ставил практические вопросы организации перевода произведений писателя на чувашский язык. Тюрьма не угасила в нем желания всемерно способствовать культурному и политическому подъему своего народа - "зажатого, забитого и, конечно, очень темного".
           "При первом еще посещении Вас, - писал Никитин, - у меня явилась мысль насчет перевода Ваших, хотя бы некоторых, произведений на чувашский язык. Но вскоре после посещения Вас я потерпел маленькое "крушение". В настоящее время уже меня выпустили и выслали из пределов губернии на два года. При садке, как и теперь, я не могу успокоиться и всегда меня преследует та мысль".
           Однако всему помехой - "материальное положение". Не укажет ли писатель, кто мог бы помочь в налаживании издательской деятельности?
           "... За переводом и людьми задержки нет, но... на издание нет средств и достать, при всем искреннем желании, нет никакой возможности".
           Горькое признание!