2

           В последний декабрь своей жизни, точнее - 14 декабря 1909 года, Лев Николаевич Толстой написал письмо Н.А. Почуеву.
           Это одно из тех писем, которые дают возможность полнее представить, в какие острые противоречия вступали обличительная деятельность Толстого, сочувствие писателя народу с им же провозглашенными теориями "всеобщей любви" и "непротивления злу насилием".
           Тем оно и привлекает внимание.
           "Ничего не могу сказать вам такого, чего бы я не сказал в моих книгах, из которых некоторые посылаю вам", - обращался Лев Николаевич к своему корреспонденту.
           Посылал он, как можно заключить из дальнейшего, свои сборники "На каждый день", выходившие, начиная с 1903 года, несколькими изданиями.
           В то время, к которому относится письмо к Почуеву, работа над ними занимала Толстого больше всего. Нелишне обратить внимание на письмо его родственницы, написанное как раз 14 декабря 1909 года и приводимое в своей книге А.Б. Гольденвейзером. "Сегодня, - сообщала она, - Лев Николаевич с утра читал письма, "На каждый день..."*64.
           К положению Почуева, по мнению Толстого, относилось, главным образом, то, что говорится в записях на "28 августа и июля и 27 июня".
           Прочитаем эти высказывания, поскольку косвенно входят в рассматриваемое письмо и они.
28 августа... "Только в страдании мы начинаем жить душою"... "Несомненно важнее, как принимает человек судьбу, нежели какова она на самом деле"... "Как мрак ночи открывает небесные светила, так только страдания открывают все значение жизни" (44, 123-124).
28 июля... "Все то, что мы называем злом, всякое горе, если только мы принимаем его, как должно, улучшает нашу душу. А в этом улучшении все дело жизни"... "Чем хуже становится человеку телесно, тем лучше ему становится духовно"... "Болезнь нападает на всякого человека, и ему надо стараться не о том, чтобы вылечить себя от болезни, а как наилучшим образом продить в том положении, в котором он находится..." (44, 61-63).
           Но - достаточно. И без дальнейшего цитирования ясно, что именно хотел сказать Толстой корреспонденту, поведавшему ему свое горе, свои сомнения. "Думаю, - суммирует он все эти высказывания, - что если человек положит главную цель своей жизни в нравственном совершенствовании (не в служении людям, а в нравственном совершенствовании, последствием которого бывает служение людям), то никакие внешние условия не могут мешать ему в достижении поставленной цели".
           Вслед за ответом на заданный ему вопрос - ответом, проникнутым идеей смирения, - идет в письме толстовский совет: "... описать, если это вам не тяжело, свою жизнь как можно правдивее".
           "Рассказ о том, что приходится переживать молодым, освободившимся от суеверий людям, очень мог бы быть поучителен для многих", - подчеркивает Лев Николаевич, заявляя, что ему известны редакторы, которые "с радостью поместят в своих изданиях такого рода рассказ, само собой разумеется, если он будет хорошо написан, и хорошо заплатят за него" (80, 245).
           "Как можно правдивее..." Проповедник религиозной морали отошел в тень, уступив место реалисту-обличителю. Он увидел: Почуев знает правду жизни, ему есть что сказать другим, и выразил пожелание, чтобы эта правда стала достоянием многих. А ведь Толстой - гениальный художник слова и знаток человеческой души - безусловно понимал, что рассказы, подобные почуевским, зовут отнюдь не к смирению и непротивлению, что поучительность их может обернуться активным протестом...
           Чем же заинтересовала Толстого жизнь Н.А. Почуева?

3

           Обратимся к самому письму. Оно не публиковалось ни полностью, ни в извлечениях и хранится среди множества других в рукописном отделе Государственного музея Л.Н. Толстого.
           На письме - дата: 9 декабря 1909 года. Послано оно из Оренбурга*65.
           Вот это письмо с небольшими сокращениями:
           "Простите, что отниму у Вас несколько минут - дорогих для Вас, конечно, своим письмом. Постараюсь изложить короче, а что неясно будет - сами поймете.
           Я происхожу из мещан г. Ядрина, Казанской губернии. Ввиду бедности родителей, обремененных к тому же большим семейством, мне пришлось с грехом пополам окончить только уездное училище, которое, надо заметить, почти ничего не дало мне. Отец хотел тотчас же меня пристроить в какое-либо волостное правление, чтобы поскорее иметь помощника для семьи, но благодаря настоянию матери и моему протесту (мне не нравилась эта работа) он предложил поступить во второклассную церковно-приходскую школу, где я проучился два года. Преподавание одного добросовестного учителя и надежда по окончании быть самому учителем и надежда по окончании быть самому учителем заставили меня отнестись к учению более серьезно, и я постарался пополнить все пробелы уездного училища.
           По окончании второклассной школы я действительно был определен учителем в школу грамоты в русской деревне. Дело учителя мне очень нравилось, и я был весьма доволен своим положением, даже счастлив, несмотря на то, что получал только 10 рублей, из которых половину еще отсылал отцу.
           Спустя два года я сдал экзамен на сельского учителя, а потому и был переведен в церковно-приходскую школу с повышением оклада на 5 рублей. Деньги в то время не играли большой роли, хотя во всем была недостача, зато самое дело меня утешало; ему я и отдался со всем юношеским жаром, не жалея ни молодых сил, ни здоровья. Наблюдатель школ был мной очень доволен и часто в глаза и за глаза упоминал о моих успехах и вообще ставил меня в число первых.
           Но вот началась война, крестьяне стали одолевать меня вопросами, как и что в Манчжурии. Я предложил им сообща выписать газету - отказались, вопросы же задавать не перестали. Тогда пришлось попросить городских знакомых, чтобы они старые номера присылали. Таким образом, интерес крестьян был удовлетворен.
           Занятия с ребятами и правдивые ответы на вопросы крестьян сблизили меня с последними настолько, что когда начались беспорядки в России, они почти ежедневно стали собираться в общественной караулке по вечерам и просили меня рассказывать о всем, что творится не только в России, а и в других государствах. Я что знал - говорил, не скрывая, все как есть. Несколько человек изъявили желание учиться, что и было мной удовлетворено введением вечерних занятий со взрослыми. На занятиях, конечно, не только обучались грамоте, а также и обсуждали все то, что их интересует. На сходках по общественным делам часто спрашивали моего совета.
           Деревенские так наз. "кулаки", лишившись главенства на сходках, сочли для себя лучшим убрать меня с помощью доноса. Дело дошло до суда, и несмотря на хлопоты общества, кулаками и ихними свидетелями было доказано о моей будто бы противозаконной агитации. В результате - восемь месяцев тюрьмы. Выйдя из тюрьмы, был взят в солдаты, а через полтора месяца по болезни получил полуторагодичную отсрочку. Дисциплина, а главное зверское обращение начальствующих произвели на меня ужасное впечатление, так что по возвращении я чувствовал как будто у меня вышибли ту опору из-под ног, на которую раньше опирался. Но все-таки радовало, что еще не искалечили совсем. А ведь сколько людей, молодых людей, делается калеками - нравственными, конечно, - благодаря каких-нибудь унтеров и прапорщиков.
           В надежде отдохнуть телесно и душевно я с удовольствием занялся дома крестьянской работой (у наших мещан имеется дарственная, общественная земля). Но и тут опять не повезло. Местная администрация устроила так, что меня скоро выслали административно в Оренбург.
           И вот в Оренбурге я почти уже два месяца. За это время обошел все частные конторы, прося дать только работы, не справляясь о плате. И что же? Вместо работы говорят или просто "нет ничего", или очень вежливо: "к сожалению, не могу вам помочь". Даже черной работы не мог найти, потому что по мнению некоторых учитель не может быть чернорабочим.
           Подобные ответы и отношение к ближнему, а также желание покушать постепенно убивали во мне веру в человечество, а также желание покушать постепенно убивали во мне веру в человечество, да и не только в человечество, а и в самого себя. Теперь вижу, что я нищий не только в материальном отношении, а и в духовном: у меня отняли веру в счастье, т.е. жить и быть полезным обществу и служить идеалу правды и любви. Ах, как жаль того прошедшего счастья и никакой надежды в будущем... Ваш девиз - "правда и любовь", перед которым не так давно и я преклонялся. Теперь же, смотря в себя и вокруг, невольно начинаешь думать, что все самообман и всеобщая ложь. И в то же время ужасно жаль прежней веры. Эта раздвоенность и боязнь лишиться прежней веры заставили меня обратиться к Вам, как к отцу и апостолу, за ответом на запрос больной души. Надеюсь, не замедлите ответить, так как теперь я решил больше не обращаться ни к кому ни за советом, ни с просьбой, а ждать лишь Вашего честного, правдивого ответа..."
           Таково письмо от Почуева. Каждая строка его исповеди полна неподдельных, искренних чувств. Стремясь, чтобы Толстой поверил описанному, он посылает в Ясную поляну, "как удостоверение в справедливости сказанного, единственный документ, который имел возможность отправить, - свидетельство об отсрочке от воинской повинности до окончания срока учрежденного над ним надзора полиции.
           "Хотя Вы, думаю, поверили бы и так", - замечает Почуев в приписке относительно этого своеобразного документа, который поныне хранится вместе с письмом.
           Да, и без официальной бумажки поверил ему Лев Николаевич. Оттого так взволновало писателя прочитанное письмо. Оттого не замедлил ответ на него (между датами отправки писем Почуева и Толстого интервал всего в пять дней). От полного доверия к рассказанному корреспондентом - и содержание ответа, в котором проповедь религиозной морали фактически сводится "на нет" призывом к возможно более правдивому описанию того, что выпадает на долю "молодым, освободившимся от суеверия людям из народа".
           К таким людям принадлежал Николай Александрович Почуев.