1904 — Из сборника "Короли и капуста"
O'Henry — William Sydney Porter
Rouge at noir
It has been indicated that disaffection followed the elevation of Losada to the presidency. This feeling continued to grow. Throughout the entire republic there seemed to be a spirit of silent, sullen discontent. Even the old Liberal party to which Goodwin, Zavalla and other patriots had lent their aid was disappointed. Losada had failed to become a popular idol. Fresh taxes, fresh import duties and, more than all, his tolerance of the outrageous oppression of citizens by the military had rendered him the most obnoxious president since the despicable Alforan. The majority of his own cabinet were out of sympathy with him. The army, which he had courted by giving it license to tyrannize, had been his main, and thus far adequate support.

But the most impolitic of the administration's moves had been when it antagonized the Vesuvius Fruit Company, an organization plying twelve steamers and with a cash capital somewhat larger than Anchuria's surplus and debt combined.

Reasonably an established concern like the Vesuvius would become irritated at having a small, retail republic with no rating at all attempt to squeeze it. So when the government proxies applied for a subsidy they encountered a polite refusal. The president at once retaliated by clapping an export duty of one real per bunch on bananas—a thing unprecedented in fruit-growing countries. The Vesuvius Company had invested large sums in wharves and plantations along the Anchurian coast, their agents had erected fine homes in the towns where they had their headquarters, and heretofore had worked with the republic in good-will and with advantage to both. It would lose an immense sum if compelled to move out. The selling price of bananas from Vera Cruz to Trinidad was three reals per bunch. This new duty of one real would have ruined the fruit growers in Anchuria and have seriously discommoded the Vesuvius Company had it declined to pay it. But for some reason, the Vesuvius continued to buy Anchurian fruit, paying four reals for it; and not suffering the growers to bear the loss.

This apparent victory deceived His Excellency; and he began to hunger for more of it. He sent an emissary to request a conference with a representative of the fruit company. The Vesuvius sent Mr. Franzoni, a little, stout, cheerful man, always cool, and whistling airs from Verdi's operas. Señor Espirition, of the office of the Minister of Finance, attempted the sandbagging in behalf of Anchuria. The meeting took place in the cabin of the Salvador, of the Vesuvius line.

Señor Espirition opened negotiations by announcing that the government contemplated the building of a railroad to skirt the alluvial coast lands. After touching upon the benefits such a road would confer upon the interests of the Vesuvius, he reached the definite suggestion that a contribution to the road's expenses of, say, fifty thousand pesos would not be more than an equivalent to benefits received.

Mr. Franzoni denied that his company would receive any benefits from a contemplated road. As its representative he must decline to contribute fifty thousand pesos. But he would assume the responsibility of offering twenty-five.

Did Señor Espirition understand Señor Franzoni to mean twenty-five thousand pesos?

By no means. Twenty-five pesos. And in silver; not in gold.

"Your offer insults my government," cried Señor Espirition, rising with indignation.

"Then," said Mr. Franzoni, in warning tone, "we will change it."

The offer was never changed. Could Mr. Franzoni have meant the government?

This was the state of affairs in Anchuria when the winter season opened at Coralio at the end of the second year of Losada's administration. So, when the government and society made its annual exodus to the seashore it was evident that the presidential advent would not be celebrated by unlimited rejoicing. The tenth of November was the day set for the entrance into Coralio of the gay company from the capital. A narrow-gauge railroad runs twenty miles into the interior from Solitas. The government party travels by carriage from San Mateo to this road's terminal point, and proceeds by train to Solitas. From here they march in grand procession to Coralio where, on the day of their coming, festivities and ceremonies abound. But this season saw an ominous dawning of the tenth of November.

Although the rainy season was over, the day seemed to hark back to reeking June. A fine drizzle of rain fell all during the forenoon. The procession entered Coralio amid a strange silence.

President Losada was an elderly man, grizzly bearded, with a considerable ratio of Indian blood revealed in his cinnamon complexion. His carriage headed the procession, surrounded and guarded by Captain Cruz and his famous troop of one hundred light horse "El Ciento Huilando." Colonel Rocas followed, with a regiment of the regular army.

The president's sharp, beady eyes glanced about him for the expected demonstration of welcome; but he faced a stolid, indifferent array of citizens. Sight-seers the Anchurians are by birth and habit, and they turned out to their last able-bodied unit to witness the scene; but they maintained an accusive silence. They crowded the streets to the very wheel ruts; they covered the red tile roofs to the eaves, but there was never a "viva" from them. No wreaths of palm and lemon branches or gorgeous strings of paper roses hung from the windows and balconies as was the custom. There was an apathy, a dull, dissenting disapprobation, that was the more ominous because it puzzled. No one feared an outburst, a revolt of the discontents, for they had no leader. The president and those loyal to him had never even heard whispered a name among them capable of crystallizing the dissatisfaction into opposition. No, there could be no danger. The people always procured a new idol before they destroyed an old one.

At length, after a prodigious galloping and curvetting of red-sashed majors, gold-laced colonels and epauletted generals, the procession formed for its annual progress down the Calle Grande to the Casa Morena, where the ceremony of welcome to the visiting president always took place.

The Swiss band led the line of march. After it pranced the local comandante, mounted, and a detachment of his troops. Next came a carriage with four members of the cabinet, conspicuous among them the Minister of War, old General Pilar, with his white moustache and his soldierly bearing. Then the president's vehicle, containing also the Ministers of Finance and State; and surrounded by Captain Cruz's light horse formed in a close double file of fours. Following them, the rest of the officials of state, the judges and distinguished military and social ornaments of public and private life.

As the band struck up, and the movement began, like a bird of ill-omen the Valhalla, the swiftest steamship of the Vesuvius line, glided into the harbour in plain view of the president and his train. Of course, there was nothing menacing about its arrival—a business firm does not go to war with a nation—but it reminded Señor Espirition and others in those carriages that the Vesuvius Fruit Company was undoubtedly carrying something up its sleeve for them.

By the time the van of the procession had reached the government building, Captain Cronin, of the Valhalla, and Mr. Vincenti, member of the Vesuvius Company, had landed and were pushing their way, bluff, hearty and nonchalant, through the crowd on the narrow sidewalk. Clad in white linen, big, debonair, with an air of good-humoured authority, they made conspicuous figures among the dark mass of unimposing Anchurians, as they penetrated to within a few yards of the steps of the Casa Morena. Looking easily above the heads of the crowd, they perceived another that towered above the undersized natives. It was the fiery poll of Dicky Maloney against the wall close by the lower step; and his broad, seductive grin showed that he recognized their presence.

Dicky had attired himself becomingly for the festive occasion in a well-fitting black suit. Pasa was close by his side, her head covered with the ubiquitous black mantilla.

Mr. Vincenti looked at her attentively.

"Botticelli's Madonna," he remarked, gravely. "I wonder when she got into the game. I don't like his getting tangled with the women. I hoped he would keep away from them."

Captain Cronin's laugh almost drew attention from the parade.

"With that head of hair! Keep away from the women! And a Maloney! Hasn't he got a license? But, nonsense aside, what do you think of the prospects? It's a species of filibustering out of my line."

Vincenti glanced again at Dicky's head and smiled.

"Rouge et noir," he said. "There you have it. Make your play, gentlemen. Our money is on the red."

"The lad's game," said Cronin, with a commending look at the tall, easy figure by the steps. "But 'tis all like fly-by-night theatricals to me. The talk's bigger than the stage; there's a smell of gasoline in the air, and they're their own audience and scene-shifters."

They ceased talking, for General Pilar had descended from the first carriage and had taken his stand upon the top step of Casa Morena. As the oldest member of the cabinet, custom had decreed that he should make the address of welcome, presenting the keys of the official residence to the president at its close.

General Pilar was one of the most distinguished citizens of the republic. Hero of three wars and innumerable revolutions, he was an honoured guest at European courts and camps. An eloquent speaker and a friend to the people, he represented the highest type of the Anchurians.

Holding in his hand the gilt keys of Casa Morena, he began his address in a historical form, touching upon each administration and the advance of civilization and prosperity from the first dim striving after liberty down to present times. Arriving at the régime of President Losada, at which point, according to precedent, he should have delivered a eulogy upon its wise conduct and the happiness of the people, General Pilar paused. Then he silently held up the bunch of keys high above his head, with his eyes closely regarding it. The ribbon with which they were bound fluttered in the breeze.

"It still blows," cried the speaker, exultantly. "Citizens of Anchuria, give thanks to the saints this night that our air is still free."

Thus disposing of Losada's administration, he abruptly reverted to that of Olivarra, Anchuria's most popular ruler. Olivarra had been assassinated nine years before while in the prime of life and usefulness. A faction of the Liberal party led by Losada himself had been accused of the deed. Whether guilty or not, it was eight years before the ambitious and scheming Losada had gained his goal.

Upon this theme General Pilar's eloquence was loosed. He drew the picture of the beneficent Olivarra with a loving hand. He reminded the people of the peace, the security and the happiness they had enjoyed during that period. He recalled in vivid detail and with significant contrast the last winter sojourn of President Olivarra in Coralio, when his appearance at their fiestas was the signal for thundering vivas of love and approbation.

The first public expression of sentiment from the people that day followed. A low, sustained murmur went among them like the surf rolling along the shore.

"Ten dollars to a dinner at the Saint Charles," remarked Mr. Vincenti, "that rouge wins."

"I never bet against my own interests," said Captain Cronin, lighting a cigar. "Long-winded old boy, for his age. What's he talking about?"

"My Spanish," replied Vincenti, "runs about ten words to the minute; his is something around two hundred. Whatever he's saying, he's getting them warmed up."

"Friends and brothers," General Pilar was saying, "could I reach out my hand this day across the lamentable silence of the grave to Olivarra 'the Good,' to the ruler who was one of you, whose tears fell when you sorrowed, and whose smile followed your joy—I would bring him back to you, but—Olivarra is dead—dead at the hands of a craven assassin!"

The speaker turned and gazed boldly into the carriage of the president. His arm remained extended aloft as if to sustain his peroration. The president was listening, aghast, at this remarkable address of welcome. He was sunk back upon his seat, trembling with rage and dumb surprise, his dark hands tightly gripping the carriage cushions.

Half rising, he extended one arm toward the speaker, and shouted a harsh command at Captain Cruz. The leader of the "Flying Hundred" sat his horse, immovable, with folded arms, giving no sign of having heard. Losada sank back again, his dark features distinctly paling.

"Who says that Olivarra is dead?" suddenly cried the speaker, his voice, old as he was, sounding like a battle trumpet. "His body lies in the grave, but to the people he loved he has bequeathed his spirit—yes, more—his learning, his courage, his kindness—yes, more—his youth, his image—people of Anchuria, have you forgotten Ramon, the son of Olivarra?"

Cronin and Vincenti, watching closely, saw Dicky Maloney suddenly raise his hat, tear off his shock of red hair, leap up the steps and stand at the side of General Pilar. The Minister of War laid his arm across the young man's shoulders. All who had known President Olivarra saw again his same lion-like pose, the same frank, undaunted expression, the same high forehead with the peculiar line of the clustering, crisp black hair.

General Pilar was an experienced orator. He seized the moment of breathless silence that preceded the storm.

"Citizens of Anchuria," he trumpeted, holding aloft the keys to Casa Morena, "I am here to deliver these keys—the keys to your homes and liberty—to your chosen president. Shall I deliver them to Enrico Olivarra's assassin, or to his son?"

"Olivarra! Olivarra!" the crowd shrieked and howled. All vociferated the magic name—men, women, children and the parrots.

And the enthusiasm was not confined to the blood of the plebs. Colonel Rocas ascended the steps and laid his sword theatrically at young Ramon Olivarra's feet. Four members of the cabinet embraced him. Captain Cruz gave a command, and twenty of El Ciento Huilando dismounted and arranged themselves in a cordon about the steps of Casa Morena.

But Ramon Olivarra seized that moment to prove himself a born genius and politician. He waved those soldiers aside, and descended the steps to the street. There, without losing his dignity or the distinguished elegance that the loss of his red hair brought him, he took the proletariat to his bosom—the barefooted, the dirty, Indians, Caribs, babies, beggars, old, young, saints, soldiers and sinners—he missed none of them.

While this act of the drama was being presented, the scene shifters had been busy at the duties that had been assigned to them. Two of Cruz's dragoons had seized the bridle reins of Losada's horses; others formed a close guard around the carriage; and they galloped off with the tyrant and his two unpopular Ministers. No doubt a place had been prepared for them. There are a number of well-barred stone apartments in Coralio.

"Rouge wins," said Mr. Vincenti, calmly lighting another cigar.

Captain Cronin had been intently watching the vicinity of the stone steps for some time.

"Good boy!" he exclaimed suddenly, as if relieved. "I wondered if he was going to forget his Kathleen Mavourneen."

Young Olivarra had reascended the steps and spoken a few words to General Pilar. Then that distinguished veteran descended to the ground and approached Pasa, who still stood, wonder-eyed, where Dicky had left her. With his plumed hat in his hand, and his medals and decorations shining on his breast, the general spoke to her and gave her his arm, and they went up the stone steps of the Casa Morena together. And then Ramon Olivarra stepped forward and took both her hands before all the people.

And while the cheering was breaking out afresh everywhere, Captain Cronin and Mr. Vincenti turned and walked back toward the shore where the gig was waiting for them.

"There'll be another 'presidente proclamada' in the morning," said Mr. Vincenti, musingly. "As a rule they are not as reliable as the elected ones, but this youngster seems to have some good stuff in him. He planned and manœuvred the entire campaign. Olivarra's widow, you know, was wealthy. After her husband was assassinated she went to the States, and educated her son at Yale. The Vesuvius Company hunted him up, and backed him in the little game."

"It's a glorious thing," said Cronin, half jestingly, "to be able to discharge a government, and insert one of your own choosing, in these days."

"Oh, it is only a matter of business," said Vincenti, stopping and offering the stump of his cigar to a monkey that swung down from a lime tree; "and that is what moves the world of to-day. That extra real on the price of bananas had to go. We took the shortest way of removing it."

Rouge at noir
Мы уже упоминали о том, что с самого начала своего президентстве Лосада сумел заслужить неприязнь народа. Это чувство продолжало расти. Во всей республике чувствовалось молчаливое, затаенное недовольство. Даже старая либеральная партия, которой так горячо помогали Гудвин, Савалья и другие патриоты, разочаровалась в своем ставленнике. Лосаде так и не удалось сделаться народным кумиром. Новые налоги и новые пошлины на ввозимые товары, а главное, потворство военным властям, которые притесняли гражданское население страны, сделали его одним из самых непопулярных правителей со времен презренного Альфорана. Большинство его собственного кабинета было в оппозиции к нему Армия, перед которой он заискивал, которой он разрешал тиранить мирных жителей, была его единственной и до поры до времени достаточно прочной опорой.
Но самым опрометчивым поступком нового правительства была ссора с пароходной компанией "Везувий". У этой организации было двенадцать своих пароходов, а капитал ее выражался в сумме несколько большей, чем весь бюджет Анчурии — весь ее дебет и кредит. Естественно, что такая солидная фирма, как компания "Везувий", не могла не разгневаться, когда вдруг какая-то ничтожная розничная республика вздумала выжимать из нее лишние деньги. Так что когда агенты правительства обратились к компании "Везувий" за субсидией, они встретили учтивый отказ. Президент сквитался с нею, наложив на нее новую пошлину: реал с каждого пучка бананов — вещь, невиданная во фруктовых республиках! Компания "Везувий" вложила большие капиталы в пристани и плантации Анчурии, служащие этой компании выстроили себе в городах, где им приходилось работать, прекрасные дома и до этого времени были в наилучших отношениях с республикой к несомненной выгоде обеих сторон. Если бы компания вынуждена была покинуть страну, она потерпела бы большие убытки — продажная цена бананов — от Вэра-Крус до Тринидада — три реала за один пучок.
Эта новая пошлина — один реал — должна была разорить всех садоводов Анчурии и причинила бы большие неудобства компании "Везувий", если бы компания отказалась платить. Все же по какой-то непонятной причине "Везувий" продолжал покупать анчурийские фрукты, платя лишний реал за пучок и не допуская, чтобы владельцы плантаций потерпели убытки. Эта кажущаяся победа ввела его превосходительство в заблуждение, и он возжаждал новых триумфов. Он послал своего эмиссара для переговоров с представителем компании "Везувий". "Везувий" направил для этой цели в Анчурию некоего мистера Франзони, маленького, толстенького, жизнерадостного человечка, всегда спокойного, вечно насвистывающего арии из опер Верди. В интересах Анчурии был уполномочен действовать сеньор Эспирисион, чиновник министерства финансов. Свидание состоялось в каюте парохода "Спаситель".
Сеньор Эспирисион с первых же слов сообщил, что правительство намерено построить железную дорогу, соединяющую береговые районы страны. Указав, что благодаря этой железной дороге "Везувий" окажется в больших барышах, сеньор Эспирисион добавил, что, если "Везувий" даст правительству ссуду на постройку дороги, — скажем, пятьдесят тысяч песо, — эта трата в скором времени окупится полностью. Мистер Франзони утверждал, что никаких выгод от железной дороги для компании "Везувий" не будет. Как представитель компании, он считает невозможным выдать ссуду в пятьдесят тысяч pesos. Но он на свою ответственность осмелился бы предложить двадцать пять.
— Двадцать пять тысяч pesos? — переспросил дон сеньор Эспирисион.
— Нет. Просто двадцать пять pesos. И не золотом, а серебром.
— Своим предложением вы оскорбляете мое правительство! — воскликнул сеньор Эспирисион, с негодованием вставая с места.
— Тогда, — сказал мистер Франзони угрожающим тоном, — мы переменим его. Предложение не подверглось никаким переменам. Неужели мистер Франзони говорил о перемене правительства?
Таково было положение вещей в Анчурии, когда, в конце второго года правления Лосады, в Коралио открылся зимний сезон. Так что, когда правительство и высшее общество совершили свой ежегодный въезд в этот приморский город, президента встретили без всяких чрезмерных восторгов. Приезд президента и веселящихся представителей высшего света был назначен на десятое ноября. От Солитаса на двадцать миль в глубь страны идет узкоколейная железная дорога. Обычно правительство следует в экипажах из Сан—Матео до конечного пункта этой дороги и дальше едет поездом в Солитас. Оттуда торжественная процессия тянется к Коралио, где в день ее прибытия устраиваются пышные торжественные празднества. Но в этом году наступление десятого ноября предвещало мало хорошего. Хотя время дождей уже кончилось, воздух был душный, как в июне. До самого полудня моросил мелкий, унылый дождик. Процессия въехала в Коралио среди странного, непонятного молчания. Президент Лосада был пожилой человек с седеющей бородкой, его желтое лицо изобличало изрядную примесь индейской крови.
Он ехал впереди всей процессии. Его карету окружала кавалькада телохранителей: знаменитая кавалерийская сотня капитана Круса — El Ciento Huilando. Сзади следовал полковник Рокас с батальоном регулярного войска. Остренькие, круглые глазки президента беспокойно бегали по сторонам: президент ожидал приветствий, но всюду он видел сумрачные, равнодушные лица. Жители Анчурии любят зрелища, это у них в крови. Они зеваки по профессии; поэтому все население, за исключением тяжело больных, высыпало на улицу посмотреть на торжественный поезд. Но стояли, смотрели — и молчали. Молчали неприязненно. Заполнили всю улицу, до самых колес кареты, залезли на красные черепичные крыши, но хоть бы один крикнул viva. Ни венков из пальмовых и лимонных веток, ни гирлянд из бумажных роз не свешивалось с окон и балконов, хотя этого требовал стародавний обычай Апатия, уныние, молчаливый, упрек чувствовались в каждом лице. Это было тем более тяжко, что нельзя было понять, в чем дело. Вспышки народного гнева президент не боялся: у этой недовольной толпы не было вождя. Ни Лосада, ни его верноподданные никогда не слыхали ни об одном таком имени, которое могло бы организовать глухое недовольство в оппозицию. Нет, никакой опасности не было. Толпа сначала обзаводится новым кумиром и лишь тогда свергает старый.
Майоры с алыми шарфами, полковники с золотым шитьем на мундирах, генералы в золотых эполетах — все это гарцевало и охорашивалось, а потом процессия повернула на Калье Гранде, построилась в новом порядке и направилась к летнему дворцу президента, Casa Morena, где ежегодно происходила официальная встреча новоприбывшего хозяина страны. Во главе процессии шел швейцарский оркестр. Затем comandante верхом, с отрядом войска. Затем карета с четырьмя министрами, среди которых особенно выделялся военный министр, старик, генерал Пилар, седоусый, с военной осанкой. Затем окруженная сотней капитана Круса карета президента, где находились также министр финансов и министр внутренних дел. А за ними остальные сановники, судьи, важные военные и другие украшения общества. Едва заиграл оркестр и процессия, тронулась, как в водах Коралио, словно какая-то зловещая птица, появился пароход "Валгалла", самое быстроходное судно компании "Везувий".
Появился перед самыми глазами президента и всех его приближенных. Разумеется, в этом не было ничего угрожающего: промышленные фирмы не воюют с государствами, но и сеньор Эспирисион и еще кое-Кто из сидевших в колясках сейчас же подумали, что компания "Везувий" готовит им какой-то сюрприз. Покуда процессия двигалась по направлению к дворцу, капитан "Валгаллы" и мистер Винченти, один из членов компании "Везувий", успели высадиться на берег. Весело, задорно, небрежно протискались они сквозь толпу. Это были крупные, упитанные люди, благодушные и в то же время властные; они были в белоснежных полотняных костюмах и, естественно, привлекали внимание среди темных и мало импозантных туземцев.
Они пробились сквозь толпу и встали на виду у всех в нескольких шагах от ступенек дворца. Глядя поверх голов, они заметили, что над низкорослой толпой возвышается еще одна голова: это была рыжая макушка Дикки Малони — яркое пятно на фоне белой стены неподалеку от нижней ступени. Широкая, чарующая улыбка, появившаяся у Дикки на лице, показала, что он заметил их появление... Как и подобало в такой высокоторжественный день, Дикки был в черном, отлично сшитом костюме. Паса стояла тут же рядом. Голова ее была покрыта неизменной черной мантильей. Мистер Винченти внимательно посмотрел на нее.
— Мадонна Ботичелли, — сказал он серьезно. — Хотел бы я знать, как она попала в это дело: мне, признаться, не нравится, что тут замешана женщина, лучше бы ему держаться от них подальше.
Капитан Кронин засмеялся так громко, что чуть было не отвлек внимание толпы от процессии.
— Это с такой-то шевелюрой держаться подальше от женщин! Да еще фамилия-то какая ирландская. А что, разве он женился без необходимых формальностей? Но оставим вздор, что вы думаете обо всем этом деле? Признаться, я мало смыслю в таких флибустьерских затеях.
Винченти снова посмотрел на огненную макушку Дикки.
— Rouge et noir, — сказал он улыбаясь. — Это как в рулетке: красное и черное. Делайте вашу игру, джентльмены! Наши деньги на красном.
— Малый он стоящий, — сказал капитан, одобрительно глядя на высокого, изящного Дикки. — Но все это вместе до странности напоминает мне любительский домашний спектакль.
Они перестали разговаривать, так как в это самое время генерал Пилар вышел из кареты и встал на верхней ступеньке дворца. Согласно обычаю, он, как старейший член кабинета, должен был произнести приветственную речь и вручить президенту ключи от его официальной резиденции. Генерал Пилар был один из самых уважаемых граждан республики. Герой трех войн, участник революции, почетный гость многих европейских дворов, друг народа, красноречивый оратор, он являл собою высший тип анчурийца. Держа в руке позолоченные ключи дворца, он начал свою речь в ретроспективной, исторической форме. Он указал, как постепенно, от самых отдаленных времен, в стране воцарялись культура и свобода, росло народное благосостояние. Перейдя затем к правлению президента Лосады, он, согласно обычаю, должен был воздать горячую хвалу его мудрости и заявить о благоденствии его народа. Но вместо этого он замолчал. А потом, не говоря ни слова, поднял ключи высоко у себя над головой и стал внимательно рассматривать их. Лента, перевязывающая эти ключи, заметалась от налетевшего ветра.
— Он все еще дует, этот ветер! — воскликнул в экстазе оратор. — Граждане Анчурии, воздадим благодарность святителям: наш воздух, как и прежде, свободен!
Покончив таким образом с правлением Лосады, он неожиданно перешел к Оливарре, самому любимому из всех анчурийских правителей. Оливарра был убит девять лет тому назад, в полном расцвете сил, в разгаре полезной, плодотворной работы. По слухам, в этом преступлении была виновата либеральная партия, во главе которой стоял тогда Лосада. Верны были эти слухи или нет, несомненно одно, что вследствие этого убийства честолюбивый карьерист Лосада только через восемь лет добился верховной власти. Красноречие Пилара полилось вольным потоком, чуть он подошел к этой теме. Любящей рукой нарисовал он образ благородного Оливарры. Он напомнил, как счастливо и мирно жилось народу в то время. Как бы для контраста, он воскресил в уме слушателей, какими оглушительными vivas встречали президента Оливарру в Коралио. В этом месте речи впервые народ стал проявлять свои чувства. Тихий, глухой ропот прокатился по рядам, как волна по морскому прибрежью.
— Ставлю десять долларов против обеда в "Святом Карлосе", — сказал мистер Винченти, — что красное выиграет.
— Я никогда не держу пари против своих же интересов, — ответил капитан, зажигая сигару.
— Красноречивый старичок, ничего не скажешь. О чем он говорит?
— Я понимаю по-испански, — отозвался Винченти, — если в одну минуту говорят десять слов. А здесь — не меньше двухсот. Что бы он ни говорил, он здорово разжигает их.
— Друзья и братья, — говорил между тем генерал, — если бы сегодня я мог протянуть свою руку над горестным молчанием могилы Оливарре "Доброму", Оливарре, который был вашим другом, который плакал, когда вы страдали, и смеялся, когда вы веселились, если бы я мог протянуть ему руку, я привел бы его снова к вам, но Оливарра мертв — он пал от руки подлого убийцы!
Тут оратор повернулся к карете президента и смело посмотрел на Лосаду. Его рука все еще была поднята вверх. Президент вне себя, дрожа от изумления и ярости, слушал эту необычайную приветственную речь. Он откинулся назад, его темнокожие руки крепко сжимали подушки кареты. Потом он встал, протянул одну руку к оратору и громко скомандовал что-то капитану Крусу, начальнику "Летучей сотни". Но тот продолжал неподвижно сидеть на коне, сложив на груди руки, словно и не слыхал ничего. Лосада снова откинулся на подушки кареты; его темные щеки заметно побледнели.
— Но кто сказал, что Оливарра мертв? — внезапно выкрикнул оратор, и, хотя он был старик, его голос зазвучал, как боевая труба. — Тело Оливарры в могиле, но свой дух он завещал народу, да, и свои знания, и свою доблесть, и свою доброту, и больше — свою молодость, свое лицо, свою фигуру... Граждане Анчурии, разве вы забыли Рамона, сына Оливарры?
Капитан и Винченти, внимательно глядевшие все время на Дикки, вдруг увидали, что он снимает шляпу, срывает с головы красно-рыжие волосы, вскакивает на ступеньки и становится рядом с генералом Пиларом. Военный министр положил руку ему на плечо. Все, кто знал президента Оливарру, вновь увидали ту же львиную позу, то же смелое, прямое выражение лица, тот же высокий лоб с характерной линией черных, густых, курчавых волос... Генерал Пилар был опытный оратор. Он воспользовался минутой безмолвия, которое обычно предшествует буре.
— Граждане Анчурии! — прогремел он, потрясая у себя над головой ключами от дворца. — Я пришел сюда, чтобы вручить эти ключи, ключи от ваших домов, от вашей свободы, избранному вами президенту. Кому же передать эти ключи — убийце Энрико Оливарры или его сыну?
— Оливарра, Оливарра! — закричала и завыла толпа. Все выкрикивали это магическое имя, — мужчины, женщины, дети и попугаи.
Энтузиазм охватил не только толпу. Полковник Рокас взошел на ступени и театрально положил свою шпагу к ногам молодого Рамона Оливарры. Четыре министра обняли его, один за другим. По команде капитана Круса, двадцать гвардейцев из "Летучей сотни" спешились и образовали кордон на ступенях летнего дворца. Но тут Рамон Оливарра обнаружил, что он действительно гениальный политик. Мановением руки он удалил от себя стражу и сошел по ступеням к толпе. Там, внизу, нисколько не теряя достоинства, он стал обниматься с пролетариатом: с грязными, с босыми, с краснокожими, с караибами, с детьми, с нищими, со старыми, с молодыми, со святыми, с солдатами, с грешниками — всех обнял, не пропустил никого.
Пока на подмостках разыгрывалось это действие драмы, рабочие сцены тоже не сидели без дела. Солдаты Круса взяли под уздцы лошадей, впряженных в карету Лосады; остальные окружили карету тесным кольцом и ускакали куда-то с диктатором и обоими непопулярными министрами. Очевидно, им заранее было приготовлено место. В Коралио есть много каменных зданий с хорошими, надежными решетками.
— Красное выиграло, — сказал мистер Винченти, спокойно закуривая еще одну сигару. Капитан уже давно всматривался в то, что происходило внизу у каменных ступеней дворца.
— Славный мальчик! — сказал он внезапно, как будто с облегчением. — А я все думал: неужели он забудет свою милую?
Молодой Оливарра снова взошел на террасу дворца и сказал что-то генералу Пилару. Почтенный Ветеран тотчас же спустился по ступеням и подошел к Пасе, которая, вне себя от изумления, стояла на том самом месте, где Дикки оставил ее. Сняв шляпу с пером, сверкая орденами и лентами, генерал сказал ей несколько слов, подал руку и повел вверх по каменным ступеням дворца. Рамон Оливарра сделал несколько шагов ей навстречу и на глазах у всех взял ее за обе руки. И тут, когда ликование возобновилось с новой силой, Винченти и капитан повернулись и направились к берегу, где их ожидала гичка.
— Вот и еще один "presidente proclamado" (1), — задумчиво сказал мистер Винченти. — Обычно они не так надежны, как те, которых избирают. Но в этом молодце и в самом деле как будто много хорошего. Всю эту военную кампанию и выдумал и провел он один.
Вдова Оливарры, вы знаете, была женщина состоятельная. После того как убили ее мужа, она уехала в Штаты и дала своему сыну образование в Иэльском университете. Компания "Везувий" разыскала его и оказала ему поддержку в этой маленькой игре.
— Как это хорошо в наше время, — сказал полушутя капитан, — иметь возможность низвергать президентов и сажать на их место других по собственному своему выбору.
— О, это чистый бизнес, — заметил Винченти, остановившись и предлагая окурок сигары обезьяне, которая качалась на ветвях лимонного дерева. — Нынче бизнес управляет всем миром. — Нужно же было как-нибудь понизить цену бананов, уничтожить этот лишний реал. Мы и решили, что это будет самый быстрый способ.
1) Президент, пришедший к власти вследствие непосредственного изъявления воли народа
Перевод — Корней Чуковский