От срока, назначенного для Генуэзской конференции*154, нас отделяют - сейчас, когда пишутся эти строки - менее, чем три недели. Сколько времени отделяет нас от самой конференции, этого, по-видимому, еще не знает никто. Дипломатическая борьба вокруг конференции теснейшим образом переплетается с политической агитацией вокруг Советской России. Между дипломатией буржуазии и ее собственной социал-демократией соблюдается в основе разделение труда: дипломатия ведет официальные интриги, социал-демократия мобилизует общественное мнение против республики рабочих и крестьян.

Чего хочет дипломатия? Наложить на революционную Россию как можно более тяжелую дань; заставить ее заплатить как можно больше возмещений; как можно шире раздвинуть на советской территории рамки частной собственности; создать иностранным и русским финансистам, промышленникам, ростовщикам как можно больше преимуществ над русскими рабочими и крестьянами. То, что служило раньше прикрытием этих требований: "демократия", "право", "свобода", - ныне отброшено буржуазной дипломатией, как купец отбрасывает бумажную оболочку с куска ткани, когда приходится показывать товар, торговаться и мерить на аршин.

Но в буржуазном обществе ничто не пропадает даром. Бумажная оболочка "права" поступает в распоряжение социал-демократии: это ее товар, она этим торгует. II Интернационал, - а сказанное о нем относится и к отбрасываемой им налево тени, в виде Интернационала 2 1/2, - стремится изо всех сил доказать рабочим, что, так как Советское правительство не соблюдает "права" и "демократии", то трудящиеся массы России не заслуживают поддержки в их борьбе против мировых ростовщиков.

Наше неуважение к "праву" и "демократии" мы наиболее полно проявили, как известно, в Октябрьской Революции. Она и является нашим первородным грехом. В течение первых лет буржуазия пыталась искоренить социалистическую революцию мечом. Теперь она ограничивается внесением к ней существенных капиталистических поправок. Борьба идет из-за их размера.

II Интернационал хочет, однако, воспользоваться Генуэзской конференцией для восстановления "права" и "демократии". Казалось бы, отсюда должна вытекать вполне определенная программа: не допускать в Геную "узурпаторского", "диктаторского", террористического правительства Советов, а доставить туда демократические реликвии Учредительного Собрания. Но такая постановка вопроса была бы слишком смехотворна и, кроме того, шла бы вразрез с практическими шагами буржуазии. II Интернационал менее всего претендует на роль сумасбродного рыцаря демократии. Он только ее Санхо-Пансо*155. Он не смеет поставить вопрос в полном объеме. Он хочет лишь иметь маленькую пользу.

Знаменем борьбы за маленькую демократическую пользу является сейчас Грузия. Советский переворот произошел там всего лишь год тому назад. В Грузии у власти стояла партия II Интернационала. Меньшевистская республика все время металась между империализмом и пролетарской революцией, ища у первого помощи или помогая ему против второй. Но такова же роль и всего II Интернационала. Меньшевистская Грузия расплатилась собственным крушением за свою связь с контрреволюцией. Но и II Интернационалу грозит неминуемо та же судьба. Немудрено, если борьба международной социал-демократии за "демократическую" Грузию получила в некотором роде символический характер.

Однако же в пользу претензий грузинских меньшевиков самые изобретательные головы II Интернационала не смогли выдвинуть ни одного довода, который не был бы уже тысячекратно использован защитниками "демократических" прав Милюкова - Керенского - Чернова - Мартова. Принципиальной разницы нет никакой. Социал-демократы преподносят ныне in octavo то, что объединенная печать империализма преподносила ранее in folio. В этом не трудно убедиться, если взять в руки постановление Исполнительного Комитета II Интернационала по поводу Грузии.

Текст постановления заслуживает рассмотрения. Стиль - это не только человек, но также и партия. Послушаем, каким политическим стилем II Интернационал разговаривает с пролетарской революцией.

I. "Территория Грузии была занята войсками Московского правительства, которое поддерживает в Грузии власть, ненавистную ее населению, и является в глазах пролетариата всего мира единственным ответственным лицом за уничтожение Грузинской республики и за террористический режим, установленный в этой стране".

Разве реакционная печать всего мира не утверждала этого в течение 4-х лет относительно Советской Федерации в целом? Разве не говорила она, что власть Советов ненавистна населению России и держится только военным террористическим режимом? Разве не удерживали мы Петербург и Москву при помощи "латышских, китайских, немецких и башкирских полков"? Разве не "насильственно" распространялась Москвою Советская власть в Украине, в Сибири, на Дону, на Кубани, в Азербайджане? Если теперь, вслед за отбитой нами реакционной сволочью, II Интернационал повторяет эти же фразы, слово в слово, специально в отношении Грузии, - меняет ли это их природу?

II. "Ответственность Московского правительства еще усугубилась после недавних событий в Грузии, в особенности же после забастовок протеста, устроенных рабочими (?) и подавленных силой, как это делается реакционными правительствами".

Да, революционное правительство Грузии силой помешало меньшевистским верхам железнодорожной бюрократии, не успевшим бежать чиновникам и белым офицерам саботировать рабоче-крестьянское государство. По поводу этих репрессий Мергейм*156, довольно известный мелкий прислужник империализма во Франции, пишет о "тысячах" грузинских граждан, которым пришлось покинуть свои жилища. "Среди этих беглецов - мы цитируем его дословно - находится громадное количество офицеров, бывших чиновников республики и все вожди Народной Гвардии". Это и есть тот самый меньшевистский аппарат, который беспощадно давил в течение трех лет революционных рабочих и непрерывно восстававших грузинских крестьян, а после низвержения меньшевиков оставался готовым орудием реставрационных попыток Антанты. Что революционное правительство Грузии круто расправилось с саботажной бюрократией, это мы всецело признаем. Но это же самое мы делали на всей территории революции. Установление господства Советов в Петербурге и Москве прежде всего натолкнулось на попытку железнодорожной стачки, под руководством меньшевистско-эсеровской железнодорожной бюрократии. Опираясь на рабочих, мы разгромили эту бюрократию, очистили и подчинили ее власти трудящихся. Реакционная сволочь всего мира кричала по этому поводу о нашем варварском терроризме. Те же вопли, вслед за реакционной сволочью, повторяются теперь, в отношении одной только Грузии, социал-демократическими вождями. В чем же перемена?

Но не поразительно ли, что у социал-демократических вождей поворачивается язык говорить о подавлении силой рабочих забастовок, как о методе действий "реакционных правительств"? Или мы не знаем, кто входит во II Интернационал? Носке и Эберт - руководящие члены его. Или они исключены? Сколько рабочих стачек и восстаний раздавили они? Может быть, это не они - палачи Розы Люксембург и Карла Либкнехта? Или это не социал-демократ Херзинг*157, член II Интернационала, провоцировал мартовское движение в Германии, чтобы утопить его в крови? А последние самые свежие мероприятия социал-демократа Эберта против железнодорожной стачки в Германии?

Или Исполнительному Комитету из Лондона не видно, что делается на континенте? Но в таком случае да разрешено будет почтительно спросить Гендерсона: не был ли он тайным советником короны во время пасхального восстания в Ирландии в 1916 году, когда королевские войска громили Дублин и расстреляли 15 ирландцев, в том числе социалиста Конноли, уже раненого перед этим? Может быть, Вандервельде, бывший председатель II Интернационала, маленький тайный советник маленькой короны, не призывал русских социалистов во время войны мириться с царизмом, бродившим по горло в крови рабочих и крестьян и вскоре захлебнувшимся в ней? Нужно ли умножать примеры? Поистине вождям II Интернационала так же к лицу защита права стачек, как Искариоту - проповедь верности.

III. "В тот момент, когда Московское правительство требует своего признания другими государствами, оно должно бы было, если оно хочет, чтобы уважались его собственные права, с таким же уважением относиться к правам других народов и не нарушать элементарных принципов, на которых должно покоиться общение между цивилизованными народами".

Политический стиль - это партия, это ее душа. Последний пункт есть высшее достижение II Интернационала. Если Советская Россия хочет добиться признания (от кого?), то она должна "с таким же (с каким?) уважением относиться к правам других народов и не нарушать - заметьте это себе - элементарных принципов, на которых должно (должно!) покоиться общение между цивилизованными народами".

Кто это писал? Мы бы сказали, что это писал сам Лонгэ, если бы он не переселился в Интернационал N 2 1/2. Может быть, это Вандервельде, тонкий юрист бельгийской короны? Или мистер Гендерсон, вдохновленный собственной воскресной проповедью на религиозном собрании "Братства"? Или, может быть, Эберт в свои свободные часы? Прямо-таки необходимо установить для истории автора несравненной резолюции. Конечно, мы не сомневаемся, что мысль II Интернационала работала коллективно. Но кто явился тем избранным каналом, по которому прорвался гнойник этой коллективной мысли?

Вернемся, однако, к тексту. Для того, чтобы быть признанными буржуазными, империалистскими, рабовладельческими правительствами (а речь идет именно о них!), Советское правительство должно "не нарушать принципов" и "с таким же уважением относиться к правам других народов", с каким... С каким же это "уважением"?

Четыре года империалистские правительства пытались свергнуть нас. Не свергли. Их экономическое положение безнадежно. Их взаимная борьба до крайности обострилась. Они увидели себя вынужденными вступить в сношения с Советской Россией, во имя ее сырья, рынка и платежей. Приглашая к этому, Ллойд-Джордж разъяснял Бриану*158, что международная мораль допускает соглашение не только с разбойниками Востока (Турция), но и с разбойниками Севера (Советская Россия). На крепкое слово Ллойд-Джорджа мы не в обиде. В этом вопросе мы целиком принимаем его откровенную формулу. Да, мы считаем возможным, допустимым и необходимым вступать - в известных пределах - в соглашения и с империалистскими разбойниками как Запада, так и Востока.

Соглашение, налагая на нас обязательства, должно в то же время заставить наших врагов отказаться от нападений на нас с оружием в руках. Таков намечающийся пока что итог четырехлетней открытой борьбы. Правда, и буржуазные правительства требуют признания "элементарных принципов, на которых должно покоиться общение между цивилизованными народами". Но эти принципы не имеют ничего общего с вопросами демократии и национального самоопределения. От нас сухо требуют признания нами долгов, заключенных царизмом для подавления той же самой Грузии, Финляндии, Польши, всех окраин и трудящихся масс самой Великороссии. От нас требуют еще возмещения потерь частных капиталистов, потерпевших от революции. Нельзя отрицать того, что пролетарская революция нанесла ущерб некоторым карманам и кошелькам, считающим себя самым священным из принципов, на коих "покоится общение между цивилизованными народами". Об этом будет речь в Генуе и в других местах. Но о каких таких принципах говорят вожди II Интернационала? О разбойничьих принципах Версальского мира, определяющих пока что взаимоотношения государств, т.-е. о принципах Клемансо, Ллойд-Джорджа и микадо? Или же на своем плутовато-уклончивом языке они говорят о тех принципах, на которых не покоится, а должно только покоиться общение между народами? Тогда, зачем они их выдвигают, в виде условия нашего принятия в достопочтенную "семью" нынешних империалистских государств? Или они хотят, чтобы мы разоружались уже сегодня и очищали перед империализмом территорию, исходя из соображений о том, каковы будут взаимоотношения народов завтра? Но мы один такой опыт перед лицом всего мира произвели. Во время брест-литовских переговоров мы открыто проделали свое разоружение. Разве это остановило германский милитаризм от вторжения в наши пределы? И, может быть, германская социал-демократия, опора II Интернационала, подняла знамя восстания? Нет, она осталась правительственной партией Гогенцоллерна.

В Грузии правила мелкобуржуазная партия меньшевиков. Ныне там правит партия грузинских большевиков. Меньшевики опирались на материальное содействие европейского и американского империализма. Грузинские большевики опираются на содействие Советской России. По какой же логике социал-демократический Интернационал хочет обусловить заключение мира между Советской Федерацией и капиталистическими странами возвращением Грузии меньшевикам?

Логика плоха, но цель ясна. II Интернационал хотел и хочет низвержения Советской власти. Он сделал в этом направлении все, что мог. Эту борьбу он вел вместе с капиталом под флагом демократии против диктатуры. Рабочие массы Европы сбили его с этой позиции, не позволив открыто бороться против Советской Республики. Теперь, из-за грузинского прикрытия, социал-демократия возобновила борьбу.

Трудящиеся массы всего мира сразу обнаружили стремление брать русскую революцию в целом, и в этом их революционный инстинкт совпал, не первый раз, с высшим теоретическим разумом, который учит, что революция, с ее героизмом и жестокостями, борьбой за личность и попранием личности, можно постигнуть только в материальной логике ее внутренних отношений, а не путем расценки отдельных ее частей и эпизодов по прейс-куранту права, морали или эстетики. Первый большой теоретический бой, который коммунизм дал в защиту революционного права диктатуры и ее методов, принес свои плоды. Социал-демократы окончательно распрощались с методами марксизма и даже с его фразеологией. Немецкие независимые, итальянские социалисты и им подобные, прижатые своими рабочими, "признали" диктатуру, чтоб тем ярче обнаружить свою неспособность за нее бороться. Коммунистические партии выросли и стали силой. Но в развитии пролетарской революции обнаружилась глубокая заминка. Ее смысл и значение достаточно полно выяснены третьим конгрессом Коммунистического Интернационала. Кристаллизация революционного сознания, в виде роста коммунистических партий, сопровождалась отливом стихийно-революционных настроений первого послевоенного периода. Буржуазное общественное мнение снова перешло в наступление. Главная его задача состояла в том, чтобы уничтожить или, по крайней мере, омрачить обаяние революции.

Началась грандиозная работа, в которой грубая и крикливая ложь принесла буржуазии гораздо меньше пользы, чем тщательно подобранные осколки правды. Через свою газетную разведку буржуазия подошла к революции с заднего двора. Знаете ли вы, что такое пролетарская республика? Это паровозы, страдающие одышкой, это тифозная вошь, это дочь знакомого почтенного адвоката в нетопленной квартире, это меньшевик в тюрьме, это нечищенные отхожие места. Вот что такое революция рабочего класса! Буржуазные журналисты показали всему миру советскую вошь под микроскопом. Мистрис Сноуден*159, вернувшись с Волги на Темзу, прежде всего сочла своим долгом публично почесаться. Это стало почти обрядом, при помощи которого символизируются преимущества цивилизации над варварством. Однако же этим все-таки не исчерпывается вопрос. Господа осведомители буржуазного общественного мнения подошли к революции... сзади, притом во всеоружии микроскопа. Некоторые детали они рассмотрели с большой, даже чрезмерной тщательностью. Но то, что они рассмотрели, не есть революция пролетариата.

Однако самое перенесение вопроса в плоскость наших хозяйственных затруднений и бытовых неурядиц явилось шагом вперед. От монотонных и не очень умных разговоров о преимуществах Учредительного Собрания над властью Советов буржуазное общественное мнение как бы перешло к пониманию того, что мы существуем, а учредилки нет и не будет. Деловые обличения транспортных и иных непорядков были в своем роде равносильны признанию Советов de facto и шли к тому же по линии наших собственных тревог и усилий. Признание ни в каком случае, однако, не означает примирения. Оно означает лишь, что место сорвавшегося решительного наступления заняла позиционная война. Мы все еще помним, как во время великой бойни на германо-французском фронте борьба внезапно сосредоточивалась вокруг какой-нибудь "сторожки лесника". В течение ряда недель сторожка ежедневно поминалась в сообщениях штабов. По существу дела борьба из-за сторожки означала либо попытку прорвать устоявшийся фронт, либо, по крайней мере, причинить врагу как можно больше вреда.

Продолжая войну с нами не на жизнь, а на смерть, буржуазное общественное мнение, естественно, ухватилось за Грузию, как за очередную сторожку лесника в нынешней стадии позиционной борьбы. Лорд Нортклиф*160, Гюисманс*161, Густав Эрве*162, правящие румынские бандиты, Мартов, роялист Леон Додэ*163, мистрис Сноуден и ее свояченица, Каутский и даже фрау Луиза Каутская*164 (см. "Wiener Arbeiter-Zeitung"), - словом, все роды оружия, какими располагает буржуазное общественное мнение, объединились на защите демократической, лояльной, строго нейтральной Грузии.

И вот мы наблюдаем необъяснимый на первый взгляд рецидив неистовства: все те обвинения - политические, правовые, нравственные, уголовные, - какие ранее направлялись против Советской системы в целом, теперь мобилизованы против Советской власти в Грузии. Оказывается, что именно здесь, в Грузии, Советы не выражают воли народа. А в Великороссии? Неужели забыт разгон Учредительного Собрания при помощи "латышских и китайских полков"? Разве не доказано давно, что, не имея нигде корней, мы всюду приводим "извне" (!!!) вооруженную силу и выметаем ко всем чертям самые солидные демократические правительства со всеми их корнями? Ведь именно с этого вы начинали, господа! Ведь именно поэтому вы предсказывали падение Советов через несколько недель: и Клемансо - в начале версальских переговоров, и Каутский - в начале германской революции. Почему же теперь речь идет только о Грузии? Потому, что Жордания*165 и Церетели живут в эмиграции? А все другие: азербейджанские мусаватисты*166, армянские дашнакцаканы*167, кубанская рада, донской круг, украинские петлюровцы, Мартов и Чернов, Керенский и Милюков? Почему такое преимущество грузинским меньшевикам перед московскими? Для грузинских меньшевиков они требуют возвращения власти, а для московских - только изменения меры пресечения. Это не очень логично, но политическая цель слишком ясна. Грузия - свежий повод для новой мобилизации вражды и ненависти против нас в затянувшейся позиционной войне. Таковы законы войны "на истощение". Наши противники воспроизводят in octavo то самое, на чем провалились in folio.

Этим определяется в значительной мере содержание и характер нашей работы. Нам пришлось снова перебирать вопросы, уже нашедшие свое принципиальное истолкование, в частности, в нашей книге "Терроризм и коммунизм". Мы стремились на этот раз достигнуть наибольшей конкретности. Задача состояла в том, чтобы на частном примере показать действие основных сил нашей эпохи. На истории "демократической" Грузии мы пытались проследить политику правящей социал-демократической партии, вынужденной определять свой путь между империализмом и пролетарской революцией! Мы хотели бы надеяться, что именно детальная конкретность изложения позволила приблизить внутренние проблемы революции, ее потребности и ее трудности к пониманию такого читателя, который не имеет прямого революционного опыта, но заинтересован в том, чтобы овладеть им.
 

Мы не всегда в тексте приводим ссылки на источник: это было бы слишком утомительно для читателя, особенно иностранного, так как дело идет о русских изданиях. Кто захотел бы проверить наши цитаты и получить более полные документальные данные, того отсылаем к следующим брошюрам: "Документы и материалы по внешней политике Закавказья и Грузии", Тифлис 1919 г.; "Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика и Грузинская Демократическая Республика и их взаимоотношения", Москва 1922 г.; Махарадзе, "Диктатура меньшевистской партии в Грузии", Москва 1921 г.; Мещеряков, "В меньшевистском раю", Москва 1921 г.; Я. Шафир, "Гражданская война в России и меньшевистская Грузия", Москва 1921 г.; того же автора "Тайны меньшевистского царства", Тифлис 1921 г. Две последние брошюры основаны на разработке части материалов, найденных специальной комиссией Коммунистического Интернационала в Грузии и в Крыму. Кроме того, мы пользовались архивом Народных Комиссариатов Иностранных Дел и Военного.

Наше изложение, как и наши источники, не могут и в отдаленной степени претендовать на полноту. Наиболее ценные материалы не доступны для нас: это вывезенные бывшим меньшевистским правительством наиболее компрометирующие документы, равно как и архивы соответственных учреждений Великобритании и Франции, начиная с ноября 1918 г.

Если бы добросовестно собрать эти документы и издать их, получилась бы очень поучительная хрестоматия для руководителей II и 2 1/2 Интернационалов. При всей затруднительности финансового положения Советской Республики, правительство ее, несомненно, взяло бы на себя расходы по изданию. Незачем и говорить, что при условии взаимности оно обязалось бы передать для такого издания все без исключения документы советских государственных архивов, относящихся к Грузии. Мы очень опасаемся, что наше предложение не будет принято. Ну, что ж: придется подождать, пока найдутся другие пути, чтобы тайное сделать явным. В конце концов, такой день настанет.

Как изображают судьбу Грузии свергнутые меньшевики и их весьма разнообразные покровители? На этот счет сложился уже целый миф, рассчитанный на уловление простаков. А простаки на свете существуют.

Грузинский народ решил свободной своей волей, в мире и дружбе, отложиться от России. Так начинается миф. Это свое решение грузинский народ выразил в демократическом голосовании. Одновременно с этим он написал на своем знамени программу безусловного нейтралитета в международных отношениях. Ни делом, ни помышлением Грузия не вмешивалась в русскую гражданскую войну. Ни центральные империи, ни Антанта не могли отклонить ее от стези нейтрализма. Лозунгом ее было: живи и жить давай другим! Прослышав об этой праведной земле, несколько известных благочестием пилигримов II Интернационала (Вандервельде, Ренодель, мистрис Сноуден...) немедленно запаслись пассажирскими билетами прямого сообщения. Вслед за ними прибыл туда отягощенный годами и мудростью Каутский. Все они, подобно древним апостолам, беседовали на языках, которых не знали, имели видения, которые потом описали в статьях и в книгах; Каутский на обратном пути от Тифлиса до Вены непрерывно пел псалом: "Ныне отпущаеши раба твоего, владыко... яко видеста очи мои спасение твое"...

Не успели, однако, пилигримы принести своей пастве благую весть, как совершилось ужасное: без всякого повода Советская Россия бросила на мирную нейтральную демократическую Грузию свою армию и беспощадно раздавила социал-демократическую республику, пользовавшуюся полной и неограниченной любовью народных масс. Причину этого беспримерного злодеяния надо искать в империализме и бонапартизме Советской власти и, в частности, в ее зависти к демократическим успехам грузинских меньшевиков. На этом миф, собственно, кончается. Дальше идут уже апокалиптические пророчества о том, как неизбежно падут большевики, и как меньшевики воссияют во всей славе своей.

Обоснованию мифа посвящена благочестивая книжка Каутского*. На мифе равно основаны и резолюция II Интернационала о Грузии, и статьи "Times'а"*168, и речи Вандервельде, и, несомненно, симпатии бельгийской королевы и писания Эрве - Мергейма. Если на эту тему не издано еще папской энциклики, то только по причине несвоевременной смерти Бенедикта XV. Будем надеяться, что его преемник восполнит пробел.
/* Georgren. Eine sozialdemokratische Bauernrepublik, Wien 1921. "Я не видел ничего, - рассказывает сам Каутский, - кроме того, что можно видеть из вагона или в Тифлисе. К этому присоединилось еще мое незнание грузинского и русского языков". Дальше он же сообщает: "Коммунисты избегали меня". Надо бы еще добавить, что гостеприимные меньшевики обманывали почетного гостя на каждом шагу, чему он, с своей стороны, охотно шел навстречу. Результатом сочетания этих счастливых условий и явилась книжка, представляющая достойное теоретическое увенчание международной кампании против Советской России.

Мы должны, однако, заявить, что если миф о Грузии, подобно многим другим, не лишен поэтических достоинств, то, подобно всем мифам, он расходится с действительностью. Точнее говоря, грузинский миф есть сплошная ложь, в которой повинно не народное творчество, а машинное производство капиталистической печати. Ложь и только ложь лежит в основе бешеной антисоветской агитации, в которой лидеры II Интернационала играют первую скрипку. И шаг за шагом мы это покажем.
 

Мистер Гендерсон узнал впервые о существовании Грузии от мистрис Сноуден, а мистрис Сноуден познакомилась с деятельностью Жордания и Церетели во время своей образовательной поездки в Батум и Тифлис. Что касается нас, то мы знали этих господ раньше, и притом не как владык независимой демократической Грузии, о которой они сами никогда и не помышляли, а как русских политиков Петербурга и Москвы. Чхеидзе*169 стал во главе Петербургского Совета, а затем и Центрального Исполнительного Комитета Советов в эпоху Керенского, когда в Советах господствовали эсеры и меньшевики. Церетели был министром правительства Керенского и идейным вдохновителем соглашательской политики*. Чхеидзе вместе с Даном и другими служил посредником между меньшевистским Советом и коалиционным правительством. Гегечкори*170 и Чхенкели*171 выполняли ответственнейшие поручения Временного Правительства: Чхенкели был его полномочным комиссаром для Закавказья. Позиция меньшевиков в основе своей была такова: революция должна сохранить свой буржуазный характер; во главе ее должна поэтому остаться буржуазия; коалиция социалистов с буржуазией должна иметь своей задачей приучить народные массы к господству буржуазии; стремление к завоеванию власти пролетариатом гибельно для революции; большевикам должна быть объявлена беспощадная война. В качестве идеологов буржуазной республики Церетели - Чхеидзе, как и все их единомышленники, непримиримо отстаивали единство и неделимость Республики в пределах старой царской империи. Притязания Финляндии на расширение ее автономии, домогательства украинской национальной демократии в области самоуправления встречали со стороны Церетели - Чхеидзе беспощадный отпор. Чхенкели громил на Съезде Советов сепаратистские тенденции некоторых окраин, хотя в ту пору даже Финляндия не требовала полной самостоятельности. Для подавления этих автономистских тенденций Церетели - Чхеидзе готовили вооруженную силу. Они применили бы ее, если бы история оставила им для этого необходимое время.
/* Каутский путает и перевирает даже там, где это не вызывается его высокой целью: так, он рассказывает, будто Чхеидзе и Церетели стояли во главе Петербургского Совета в 1905 г. На самом деле никто в тот период не слыхал в Петербурге их имени.

Но главные их силы были отданы борьбе с большевиками.

История, которая знает многое, вряд ли знает другую кампанию злобы, ненависти и травли, подобную той, какая велась в эпоху Керенского против нас. Газеты всех оттенков и направлений во всех статьях и отделах, в прозе и в стихах, словом и рисунком, поносили, проклинали, клеймили большевиков. Не было гнусности, которой бы нам не приписывали: всем вместе и каждому в отдельности. Когда казалось, что травля достигла уже высшей точки, какой-нибудь эпизод, иногда ничтожный, придавал ей новую энергию, она взвивалась еще выше, опьяненная испарениями своего собственного неистовства. Буржуазия чувствовала смертельную опасность. Языком исступленного бешенства бредило помешательство страха. Меньшевики, как всегда, отражали настроения буржуазии. В разгар этой кампании мистер Гендерсон нанес визит Временному Правительству и пришел к утешительному заключению, что сэр Бьюкенен*172 с необходимым достоинством и успехом представляет идеалы британской демократии при демократии Керенского - Церетели.

Царская полиция и контрразведка, временно остававшиеся в бездействии из опасения промахнуться, рвались доказать свою преданность новым господам. Все партии образованного общества единодушно указали им объект попечения и забот большевиков. Дурацкие выдумки о нашей связи со штабом Гогенцоллерна, которым на деле никто не верил, кроме разве мелких сыщиков и московских купчих, повторяются, развиваются, варьируются, размазываются изо дня в день и на все лады. Лидеры меньшевиков лучше чем кто-либо знали подлинную цену этому обвинению. Но Церетели и братия считали полезным поддерживать его по политическим мотивам. Грудным баритоном Церетели задает тон, хриплым лаем вторят ему все черносотенные задворки. В результате коммунистическую партию формально обвиняют в государственной измене, в службе германскому милитаризму. Наши типографии и склады громит буржуазная чернь под руководством патриотического офицерства; Керенский закрывает наши газеты; тысячи и тысячи коммунистов арестовываются в Петербурге и во всех концах страны.

Меньшевики и их союзники, социалисты-революционеры, получили власть из рук рабочих и солдатских Советов. Но они уже очень скоро почувствовали, что эта почва уходит из-под их ног. Их мысль была направлена на то, чтобы в противовес рабочим и солдатским Советам помочь политически организоваться мелкобуржуазным и буржуазным элементам страны через посредство демократических муниципалитетов и земств. Но так как Советы слишком быстро эволюционировали влево, то работа по сплочению буржуазных классов дополняется у меньшевиков работой по ослаблению и дезорганизации Советов. Перевыборы злостно затягиваются, второй Съезд Советов открыто саботируется. Церетели вдохновляет эту политику, Чхеидзе ее организационно увенчивает. В центральном органе Советов уже с августа - сентября 1917 г. доказывается, что советская система отжила свой век, что Советы "разлагаются". Чем революционнее, настойчивее, нетерпеливее становятся рабочие и крестьянские массы, тем более грубый и открытый характер принимает зависимость меньшевиков от имущих классов. Буржуазно-демократические муниципалитеты и земства не спасают положения: революционная волна переливается через эту жалкую плотину. Созванный все же меньшевиками - под нашим давлением - второй Всероссийский Съезд Советов берет, при поддержке петербургского гарнизона, в свои руки власть, почти без боя и без жертв. Тогда меньшевики вместе с социалистами-революционерами и кадетами становятся на путь ожесточенной и, где возможно, вооруженной борьбы с Советами, т.-е. с рабочими и крестьянами. Так залагается основа белым фронтам.

В течение первых девяти месяцев революции меньшевики сменяют, следовательно, три этапа: весною 1917 года они - неограниченные вожди Советов; летом они пытаются занять "нейтральную" позицию между Советами и буржуазией; осенью они вместе с буржуазией объявляют гражданскую войну Советам. Эта отчетливая смена этапов характеризует всю сущность меньшевизма и, как увидим далее, целиком объемлет собою историю меньшевистской Грузии.

Чхеидзе еще до октябрьского переворота ускользает на Кавказ: осторожность была всегда сильнейшей из его гражданских доблестей. Он избирается впоследствии председателем коалиционного Закавказского сейма: таким образом, роль, которую Чхеидзе исполнял в Петербурге in folio, он продолжает на Кавказе in octavo.

Меньшевики, в союзе с эсерами и кадетами, становятся вдохновителями контрреволюционного Комитета спасения родины и революции, который немедленно вступает в связь с наступающей на Петербург казачьей конницей Краснова и организует попытку вооруженного восстания юнкеров. Лидеры меньшевиков, которым Каутский выдает патент на устройство бескровных демократий, являются фактическими инициаторами и организаторами гражданской войны в России. От Петербургского Комитета спасения родины и революции, в котором меньшевики работали совместно со всеми белогвардейскими организациями, прямые нити ведут ко всем дальнейшим контрреволюционным восстаниям, заговорам, покушениям: к чехо-словакам на Волге, к самарскому комитету Учредительного Собрания*173 и Колчаку, к правительству Чайковского*174 и генералу Миллеру*175 на севере, к Деникину и Врангелю на юге, к военным штабам окраинных буржуазных республик, к заграничным эмигрантским убежищам и к секретным фондам Антанты. Во всей этой работе лидеры меньшевиков, в том числе и грузинских, принимали участие не во имя обороны независимой Грузии, о которой еще не было и речи, а как вожди одной из антисоветских партий, имевшей свои опорные пункты во всей стране. Лидером анти-советского блока в учредилке выступал не кто другой, как Церетели.

Вместе со всей контрреволюцией меньшевики отступали от промышленного центра к отсталой периферии. Они, естественно, воспользовались Закавказьем, как одним из последних рубежей. Если в Самаре они окапывались под лозунгом Учредительного Собрания, то в Тифлисе они попытались в известный момент выкинуть флаг независимой Республики. Однако не сразу. Переход с буржуазно-централистической позиции на мелкобуржуазно-сепаратистскую, диктовавшийся не национальными требованиями грузинских масс, а соображениями общероссийской гражданской войны, совершился через посредство нескольких этапов.

Через 3 дня после октябрьского переворота в Петербурге Жордания заявил на заседании тифлисской городской думы: "Восстание в Петербурге доживает последние дни. Оно и с самого начала было обречено на неудачу". В порядке вещей: никто не мог требовать, чтобы Жордания проявил в Тифлисе больше проницательности, чем другие филистеры во всех концах света. Разница лишь та, что Тифлис - один из пунктов российской революции, и что Жордания - один из активных участников той борьбы, которая должна была покончить с большевистским восстанием. Однако "последние дни" прошли и не оказались последними. Пришлось в ноябре уже спешно создавать самодовлеющий закавказский комиссариат: не государство, а временный контрреволюционный плацдарм, откуда грузинские меньшевики надеялись оказать решающее содействие восстановлению "демократического" порядка во всей России. Эти надежды имели под собою кое-какие основания: хозяйственная отсталость, крайняя слабость промышленного пролетариата, отдаленность от центральной России, переплет национальностей с разнообразными социальными, бытовыми и религиозными условиями, наличие между ними недоверия и национального антагонизма, наконец, соседство Дона и Кубани, - все это в совокупности создавало благоприятные условия для противодействия рабочей революции и действительно превратило на долгое время Предкавказье и Кавказ в Вандею*176 и Жиронду, связанные единством борьбы против Советов. В этот период в Закавказье находились еще многочисленные царские войска турецкого фронта. Вести о предложении Советским правительством мира и о земельной реформе потрясли не только солдатские массы, но и местное трудовое население Закавказья. Начинается тревожная эпоха для окопавшихся в Закавказье контрреволюционеров. Они немедленно организуют блок "порядка", в который входят все партии, кроме, разумеется, большевиков. Меньшевики, за которыми сохраняется руководящая роль, вдохновляют союз грузинских дворян-помещиков и мелких буржуа, армянских лавочников и нефтепромышленников, татарских беков и ханов. Русское белое офицерство предоставляет себя целиком в распоряжение анти-большевистского блока.

В конце декабря состоялся делегатский съезд Закавказского фронта, созванный под руководством самих же меньшевиков. Большинство оказалось за левыми. Тогда меньшевики совместно с правым флангом съезда совершили переворот и создали без левых, т.-е. большинства, краевой совет кавказских войск. По соглашению с этим советом закавказский комиссариат постановил в январе 1918 г.: "признать желательным посылку в местности, где в настоящее время происходят беспорядки, казачьих частей"... Узурпация, как метод, и корниловские казаки, как вооруженная сила, - таковы действительные пункты отправления закавказской демократии.

Меньшевистский coup d'etat в Закавказье - не исключение. Когда оказалось, что на втором Всероссийском Съезде Советов (октябрь 1917 г.) большевики составляют подавляющее большинство, старый Исполнительный Комитет (из меньшевиков и эсеров), созвавший Съезд, отказался сдать дела Исполнительному Комитету, выбранному Съездом. К счастью, за нами было не только формальное большинство Съезда, но и весь гарнизон столицы. Это спасло нас от разгона и позволило нам дать меньшевикам наглядный урок советской демократии...

Закавказские войска продолжали, однако, оставаться угрозой "порядку" и после дворцового переворота меньшевиков. Чувствуя за собою поддержку революционно настроенных солдат, рабочие и крестьянские массы Закавказья обнаруживали недвусмысленные намерения последовать примеру северян. Чтобы спасти положение, нужно было разоружить и распылить революционные войска.

План разоружения армии был тайно разработан правительством Закавказья совместно с представителями царского генералитета. В заговоре принимали участие белый генерал Пржевальский, будущий сподвижник Врангеля полковник Шатилов, будущий министр внутренних дел Грузии Рамишвили и др. Наряду с мерами по разоружению революционных частей постановлено было казачьи полки, опору Корнилова, Каледина, Краснова, не разоружать. Сотрудничество меньшевистской Жиронды и казацкой Вандеи принимает здесь военный характер.

Разоружение превратилось в подлое ограбление и нередко истребление возвращавшихся на родину солдат специальными контрреволюционными отрядами. На нескольких железнодорожных станциях разыгрались крупные бои, с применением бронепоездов и артиллерии. Тысячи жертв пали в этой бойне, вдохновителями которой явились грузинские меньшевики.

Блаженный Каутский изображает большевистски настроенные закавказские войска, как разнузданные банды, которые грабили, насиловали и убивали. Совершенно так же изображала их в свое время вся контрреволюционная сволочь. Такой подход нужен Каутскому для того, чтобы изобразить инициаторов разоружения, грузинских меньшевиков, как "рыцарей в лучшем смысле слова". В нашем распоряжении имеются, однако, кое-какие другие свидетельства, притом исходящие от самих меньшевиков. Последние сами испугались дела рук своих, когда разоружение приняло кроваво-погромный характер. Видный меньшевик Джугели*177 заявлял 14 января 1918 г.: "Это было не разоружение, а разграбление солдат. У несчастных, измученных, тоскующих по дому людей забиралось все, вплоть до сапог. Здесь же шел торг. Разбойными бандами продавалось вооружение. Творилось что-то возмутительное" ("Слово" N 10).

Несколько дней спустя Джугели, сам участник разоружения тифлисского гарнизона (мы еще с этим господином в дальнейшем встретимся), обвинил Рамишвили в привлечении к работе по разоружению одного из наиболее разбойничьих отрядов закавказской контрреволюции. Между двумя деятелями произошел по этому поводу следующий публичный "обмен мнений", который мы вынуждены привести:

"Н. Рамишвили: - Джугели - клеветник.

"Джугели: - А Ной Рамишвили - лжец.

"Н. Рамишвили (повторяя): - Джугели - клеветник.

"Джугели: - Прошу прекратить оскорбительные выражения по моему адресу.

"Н. Рамишвили: - Заявляю, что сказанное Джугели - инсинуация и что Джугели - клеветник.

"Джугели: - А вы - подлец и негодяй, и я с вами поступлю, как следует" ("Слово" N 22).

Мы видим, что разоружение вовсе не являлось такой бесспорной рыцарственной работой, как пишет Каутский, раз два единомышленника, наиболее близких и этому делу, столь нерыцарственным образом стремятся свалить с себя ответственность за него.

Но нельзя все же не покачать соболезнующе головою над Каутским: вот что значит избыток усердия при ослаблении задерживающих центров! Заметим тут же, что вся книжка Каутского своим бесцеремонно-апологетическим тоном чрезвычайно напоминает писания некоторых престарелых французских академиков о цивилизаторской миссии княжества Монако*178 или о благодетельной роли Карагеоргиевичей*179. Престарелые академики, вышедшие в тираж у себя на родине, получали ордена и пенсии со стороны благородного правительства открытой ими Аркадии, Каутский, насколько знаем, зачислен был только в почетные члены грузинской Народной Гвардии. Это свидетельствует, что он бескорыстнее французских академиков. Но зато, сравнявшись с ними в глубине исторических обобщений, он значительно уступает им в изысканности хвалительного стиля.
 

Брест-Литовский мир вырос из распада старой армии. Она была жестоко надломлена долгим рядом поражений. Самый факт мартовской революции нанес ее внутренней организации глубочайший удар. Ее нужно было перестраивать снизу до верху, изменив под ней социальную базу, дав ей новые цели и новые внутренние отношения. Между тем полное несоответствие слова и дела, революционное пустозвонство при отсутствии воли к переменам, - словом, демократический маскарад Керенского - Церетели окончательно убивали ее. Военный министр правительства Керенского, генерал Верховский, настойчиво твердил о полной неспособности армии продолжать войну и о необходимости заключения мира во что бы то ни стало. Дальнейшие надежды на чудо и колебания, прикрытые патриотической истерикой, только обнажали безнадежность положения. Отсюда вырос Брест-Литовск. Меньшевики требовали от нас продолжения войны с Германией в надежде, что мы так вернее сломим себе голову. Под этим антигерманским знаменем они объединялись со всеми силами реакции. Они пытались использовать против нас последние остатки военной инерции народа. Грузинские лидеры шли при этом в первом ряду.

Заключение Брест-Литовского мира дало внешний повод для объявления независимости Закавказья (22 апреля 1918 г.). Судя по прошлой патриотической риторике, можно бы думать, что целью являлось продолжение войны с Турцией и Германией. Наоборот, формальное отделение Закавказья от России было продиктовано стремлением создать более неуязвимую юридическую обстановку для иностранной интервенции. При ее помощи меньшевики не без основания рассчитывали удержать в Закавказье буржуазно-демократический режим и нанести затем удар советскому северу.

Не только союзные меньшевикам буржуазно-помещичьи партии, но и сами лидеры грузинского меньшевизма открыто говорили и писали о борьбе со всероссийским большевизмом, как о главной причине отделения Закавказья. 26 апреля Церетели говорил в Закавказском сейме: - "Когда возникал большевизм в России, когда там поднималась смертельная рука над жизнью государства, мы всеми силами, какими располагали, боролись с большевизмом... Мы боролись там с убийцами государства и убийцами нации и с тем же самоотвержением здесь будем бороться с убийцами нации" (Шумные аплодисменты). С тем же самоотвержением и - с тем же успехом! Но разве эти слова оставляют хоть тень сомнения насчет того, в чем видели меньшевики задачу "самостоятельного" Закавказья? Не в создании между Черным и Каспийским морями идеальной социал-демократической республики, святой и нейтральной, а в борьбе с убийцами государства (буржуазного!) большевиками, во имя восстановления в старых государственных рамках буржуазно-демократической "нации". Вся речь Церетели, только что цитированная, состоит из повторения тех же патетических общих мест, какие мы от него десятки раз слышали в Петербурге. Председательствование на этом "историческом" заседании Закавказского сейма принадлежало тому самому Чхеидзе, который, в качестве неизменного председателя, не раз зажимал большевикам рот в Петербурге. Только то, что на севере они совершали in folio, они воспроизводили здесь in octavo. С тем же "самоотвержением" и с тем же успехом!

Практически непризнание Брест-Литовского договора сразу поставило Закавказье, как "государство", в безвыходное положение, ибо окончательно развязало руки туркам и их союзникам. Уже через несколько недель Закавказское правительство и сейм умоляли Турцию принять за основу Брест-Литовский договор. Но турки не хотели об этом и слушать. Паши и немецкие генералы стали в Закавказье неограниченными господами положения. Однако главное было все же достигнуто: при помощи иностранных войск революция была временно подавлена, падение буржуазного режима отсрочено.

При объявлении независимости Закавказья (22 апреля 1918 г.) без всякого опроса населения, грузинские меньшевики, как водится, провозгласили новую эру братства его разноплеменных народностей на основах демократии. Между тем, едва возникнув, новая республика уже распалась. Азербайджан искал спасения у Турции, Армения боялась турок пуще огня, Грузия искала покровительства Германии. Через пять недель после своего торжественного провозглашения Закавказская республика была ликвидирована. При похоронах ее демократической декламации было не меньше, чем при рождении. Но существо дела от этого не меняется: мелкобуржуазная демократия обнаруживает свою полную неспособность преодолеть национальные трения и согласовать национальные интересы. 26 мая 1918 г. учреждается, опять-таки без всякого опроса населения, независимая Грузия, как осколок Закавказья. Снова потоки торжественного демократического славословия! Проходит всего пять месяцев и между демократической Грузией и столь же демократической Арменией возникает война из-за спорного клочка территории. С обеих сторон слышим речи о высших заветах цивилизации и о вероломном нападении врага. Об армяно-грузинской "демократической" войне у Каутского ни слова! Под руководством Жордания - Церетели и их армянских и татарских двойников Закавказье сразу превращается в Балканский полуостров, где национальная резня и демократическое шарлатанство давно уже достигли одинаково высокого расцвета. Через эти безобразные шатания и кровавые падения грузинский меньшевизм неизменно проносит, однако, свою действительно руководящую идею: беспощадную борьбу с большевистской "анархией".

Самостоятельность Грузии дает меньшевикам возможность - или вернее ставит их в необходимость - открыто показать, какое место они занимают в борьбе Советской республики с империализмом. Ответ Жордания был как нельзя более ясен. "Грузинское правительство доводит до сведения населения, - так гласит правительственное сообщение от 13 июня 1918 г., - что прибывшие в Тифлис германские войска приглашены самим правительством Грузии и имеют своей задачей защищать, в полном согласии и по указаниям правительства, границы Грузинской демократической республики. Часть этих войск уже отправлена в Борчалинский уезд для очищения его от банд разбойников". (На самом деле для неофициальной войны с демократическим Азербайджаном, опять-таки из-за клочка территории).

Блаженный Каутский изображает дело так, что германские войска были приглашены исключительно против турок, и что во всем остальном Грузия сохраняла полную самостоятельность. Если бы даже допустить, что какие-либо демократические телята приглашали генерала фон-Кресса*180 в качестве простого наружного караула при учреждениях грузинской демократии, то сам-то генерал фон-Кресс мало был приспособлен для такой роли. Но было бы совершенно неуместно преувеличивать наивность демократических телят. Роль германских войск в окраинных государствах России в течение 1918 г. определилась вполне. В Финляндии они выступали палачами рабочей революции. В Прибалтике точно так же. Они прошли всю Украину, громя Советы, истребляя коммунистов, разоружая рабочих и крестьян. У Жордания не было никакого основания ожидать, что они войдут в Грузию с другими целями. Но как раз поэтому-то меньшевистское правительство и пригласило войска победоносного Гогенцоллерна. Перед турецкими войсками они имели все преимущества дисциплины. "Еще большой вопрос, какая опасность для нас хуже, - заявил 28 апреля 1918 г. официальный докладчик Закавказского сейма, меньшевик Ониашвили, - большевистская или турецкая". Что большевистская опасность несравненно хуже немецкой, на этот счет у них сомнения не было. Они не скрывали этого в речах и показали на деле.

В качестве министров всероссийского правительства грузинские меньшевики обвинили нас в союзе с германским штабом и через царских следователей предали нас обвинению в государственной измене. Брест-Литовский мир, открывавший германскому империализму "ворота революции", они объявили предательством России. Именно под этим лозунгом они призывали к низвержению большевиков. А когда почва революции слишком нагрелась у них под ногами, они откололи Закавказье от России, затем Грузию - от Закавказья и действительно настежь открыли ворота "демократии" перед войсками кайзера - с самым низким поклоном и с самыми льстивыми речами. После разгрома Германии, они, как увидим, повторили те же слова и жесты по адресу победоносной Антанты. В этом отношении, как и в остальных, политика меньшевиков является только отражением политики русской буржуазии: в лице кадет (Милюков!) она вступила на Украине в соглашение с германскими оккупационными властями, а после разгрома Германии отправила в лоно Антанты тех же кадет, в качестве блудных сынов, которые при всех зигзагах своего пути не упускали из виду главного, как для них, так и для Антанты: борьбы с большевиками. Поэтому-то Антанта столь легко снова открыла им свое сердце и, что еще важнее, свою кассу. Поэтому же министр войны Гендерсон, братавшийся в Петербурге с министром войны Церетели, снова встретил его как собрата, после того, как Церетели прошел через объятия гогенцоллернского генерала фон-Кресса. Зигзаги, противоречия, измены, - но всегда против революции пролетариата!

25 сентября 1918 г. Жордания письменно заверял фон-Кресса: "не в наших интересах умалять престиж Германии на Кавказе". А через два месяца пришлось уже открывать ворота великобританским войскам. Этому предшествовали переговоры, главной задачей которых было доказать, разъяснить, убедить, что с немецким генералом фон-Крессом у грузинской "демократии" был навязанный обстоятельствами полубрак по расчету; настоящий же брак, по глубокому чувству, предстоит именно с великобританским генералом Уоккером. 15 декабря старый меньшевик Топуридзе, представитель правительства в Батуме, отвечает на вопросы антантовской миссии: "Полагаю, - говорит он, по собственному его донесению, - что всеми средствами и силами наша республика будет содействовать державам Согласия в борьбе с большевиками"... Английскому агенту Вебстер тот же Топуридзе докладывает, что Грузия "будет видеть выполнение своего долга, если будет оказывать содействие Англии на Кавказе в борьбе против большевизма"... После того, как британский полковник Джордан разъяснил, что введение союзных войск в Грузию совершается "согласно общей схемы международного мира и спокойствия", т.-е. для удушения большевиков в общероссийском масштабе и для подчинения всех народов России адмиралу Колчаку, - Гегечкори уведомляет полковника Джордана, что "грузинское правительство, одушевленное желанием работать в согласии с союзниками над осуществлением провозглашенных союзниками принципов права и справедливости, дает свое согласие на ввод войск". Словом, при перемене германского подданства на антантовское вожди грузинского меньшевизма чрезмерно пренебрегли добрым старым советом русского поэта: "Льстецы, льстецы, умейте сохранить и в самой подлости оттенок благородства".

Я слишком хорошо помню стол заседаний Брест-Литовска. Я слишком хорошо помню за этим столом барона Кюльмана, генерала Гофмана*181 и графа Чернина. Но еще отчетливее и резче помню я представителей украинской мелкобуржуазной демократии, которые тоже называли себя социалистами и которые были - по своему политическому уровню - как раз подстать грузинским меньшевикам. Во время самых переговоров они вступили в блок за нашей спиной с феодальными представителями Германии и Австро-Венгрии. И нужно было видеть, как они виляли перед теми, как помахивали хвостами, как заглядывали подобострастно и любовно в глаза своим новым господам и с каким высокомерным торжеством глядели на нас, изолированных представителей пролетариата, на этих брест-литовских заседаниях!

                    Я знаю,
    Как эти плуты вертятся по ветру,
    И льстят, и ссорят, и в огонь льют масло,
    И рабски угождают, и, как псы,
    Бегут за господами.

События последних лет не были бедны испытаниями. Но я не знаю минут более тягостных, более невыносимых, чем те, когда приходилось дышать в атмосфере жгучего стыда за бесчестие, отсутствие достоинства, низкопробность мелкобуржуазной демократии, которая в борьбе с пролетариатом бросается на колени перед представителями феодально-капиталистического мира. И разве не то же самое, слово в слово, буква в букву, проделал дважды грузинский меньшевизм?
 

"СТРОЖАЙШИЙ НЕЙТРАЛИТЕТ"

Каутский, Вандервельде, Гендерсон, словом международная мистрис Сноуден, категорически отрицают сотрудничество меньшевистской Грузии с русской и иностранной контрреволюцией. А в этом ведь сущность всего вопроса. Во время ожесточенной войны Советской России с белогвардейцами, которых поддерживал иностранный империализм, демократическая Грузия сохраняла, видите ли, нейтралитет. И не просто нейтралитет, пишет блаженный Каутский, а "строжайший нейтралитет". Можно было бы усомниться в этом, даже если бы мы не знали фактов. Но мы их знаем. Мы знаем не только то, что грузинские меньшевики принимали участие во всех кознях против Республики Советов, но и то, что сама независимая Грузия создана была, как орудие в империалистической и гражданской войне против рабоче-крестьянской России. Мы это уже видели из предшествующего изложения. Но блаженный Каутский об этом не хочет и слышать. Но мистрис Сноуден возмущена. Но Макдональд*182 с негодованием отвергает "глупые обвинения". Макдональд так и пишет: "глупые обвинения", ибо он очень сердится. А Макдональд, хотя и не Брут*183, но "достопочтенный человек". Однако же существуют факты, документы, протоколы, которым приходится верить больше, чем так называемым достопочтенным людям.

25 сентября 1918 г. происходило официальное совещание представителей грузинской республики, кубанского правительства и добровольческой армии. От лица этой последней выступали генералы Алексеев, Деникин, Романовский. Драгомиров, Лукомский, известный монархист Шульгин и пр. - имена, достаточно говорящие за себя. Генерал Алексеев открыл совещание словами: "От имени добровольческой армии и кубанского правительства приветствую представителей дружественной нам Грузии, в лице Е. П. Гегечкори и генерала Г. И. Мазниева".

У дружественных сторон имелись недоразумения; главное из них касалось Сочинского округа. Рассеивая недоразумения, Гегечкори говорил: "Куда, как не в Грузию, во время гонений, постигших офицеров в России, стали со всех концов ее стекаться офицеры! И мы принимали их, из скудных средств своих делились всем, платили жалованье, кормили и делали все, чтобы в пределах собственного стесненного положения помочь им"... Уже эти слова могут посеять кое-какие сомнения насчет "нейтральности" Грузии в войне рабочих с царскими генералами. Но сам Гегечкори торопится придать сомнениям характер полной несомненности. "Считаю долгом напомнить вам, - говорит он далее Алексееву, Деникину и др., - что не следует забывать и про то, какую услугу оказали мы вам в борьбе с большевизмом, и что эта поддержка должна также учитываться вами". Они, кажется, ясны, эти слова Гегечкори, министра иностранных дел демократической Грузии, одного из лидеров меньшевистской партии. Или, может быть, г. Макдональд нуждается в комментариях? Их дает второй представитель Грузии, Мазниев, который тут же прибавляет: "Офицеры все время двигаются из Тифлиса к вам (к Алексееву и Деникину), и по дороге я им всячески помогаю. Это может засвидетельствовать и генерал Ляхов. Им выдаются деньги, продовольствие на стоянках и т. д., и все это безвозмездно. Согласно вашей просьбе, я собирал офицеров, находящихся в Сочи, Гаграх, Сухуме, и звал их идти в ряды ваших войск"... Каутский ручается за нейтралитет, и притом за строжайший. Макдональд просто объявляет "глупыми обвинениями" указания на те услуги, какие меньшевики оказывали белым в борьбе с большевиками. Но мы должны все же сказать, что достопочтенный человек бранится слишком поспешно. Факты подтверждают наши обвинения. Факты уличают Макдональда. Факты удостоверяют, что именно мы говорим правду, а не международная мистрис Сноуден.

Но это не все. Стараясь доказать, что, временно уступив Грузии Сочинский округ, белогвардейцы ничего не теряют, тем более, что их основная задача - движение на север, против большевиков, Гегечкори говорит: "Если в действительности, в будущем, в чем я не сомневаюсь, будет воссоздана новая Россия, то для нас, быть может, встанет вопрос не только о возврате Сочинского округа, но и вопросы более важные, и вами это должно быть учтено". Эти слова раскрывают смысл самостоятельности Грузии: это не "национальное самоопределение", а стратегическая мера в борьбе с большевизмом. Когда Алексеев и Деникин воссоздадут "новую Россию", - в чем Гегечкори "не сомневается", - то для грузинских меньшевиков встанет вопрос о возвращении не только Сочинского округа, но и всей Грузии в лоно единой России. Таков этот "строжайший нейтралитет".

Но, как бы все еще опасаясь, чтобы в некоторых огнеупорных черепах не осталось каких-либо сомнений, Гегечкори завершает: "По вопросу об отношении к большевикам могу заявить, что борьба с большевизмом в наших пределах беспощадна. Мы всеми имеющимися у нас средствами подавляем большевизм, как движение антигосударственное, угрожающее целости нашего государства, и я думаю, что в этом отношении мы дали уже ряд доказательств, которые говорят сами за себя". Эти слова уже во всяком случае не нуждаются в пояснениях!

Но откуда известны такие интимные разговоры? Они запротоколированы и напечатаны. Но не фальшивы ли эти протоколы? Вряд ли. Они изданы самим грузинским правительством в виде цветной книги под названием: "Документы и материалы по внешней политике Закавказья и Грузии", Тифлис 1919 г. Цитируемые протоколы напечатаны на страницах 391 - 414. Так как министром иностранных дел был Гегечкори, следовательно он сам печатал свои беседы с Алексеевым и Деникиным. В извинение Гегечкори надо сказать, что он тогда еще не предвидел, что Каутскому и Макдональду придется честью II Интернационала клясться в нейтралитете меньшевистской Грузии. Не только в этом случае, но и во многих других положение достопочтенных людей II Интернационала было бы гораздо легче, если бы на свете не существовало стенографии и книгопечатания.

Для того, чтобы политический смысл заявлений Гегечкори в его беседе с Деникиным стал нам вполне ясен, необходимо напомнить, каково было военно-политическое положение Советской России в сентябре 1918 г. Возьмите карту - это стоит труда. Наша западная граница проходила между Псковом и Новгородом. Псков, Минск и Могилев находились в руках принца Леопольда Баварского. А немецкие принцы в то время кое-что значили на свете! Немцами же, приглашенными для защиты демократии от большевиков, была оккупирована вся Украина. Группа генерала фон-Кирбаха*184, топтавшая ногами Одессу и Севастополь, головою почти упиралась в Курск и Воронеж. Донские казаки угрожали Воронежу с юго-востока. В их тылу, на Кубани, строилась армия Алексеева - Деникина. На Кавказе господствовали турки и немцы. Советская Астрахань висела на тоненькой ниточке. Волга к северу была перерезана дважды: казаками у Царицына и чехо-словаками у Самары. Вся южная половина Каспийского моря уже находилась в руках белых, под командой английских морских офицеров; северная половина была вырвана у нас в следующем году. На востоке мы вели войну с чехо-словаками и белыми, занимавшими Заволжье, Урал и Сибирь. На севере царила Антанта: в ее руках находились Архангельск и все побережье Белого моря. Северная половина Мурманской железной дороги была захвачена англо-французским десантом. Маннергеймовская Финляндия*185 нависала угрозой над Петербургом, который был с трех сторон охвачен полукольцом врагов. А наша армия только строилась под ударами.

В этой обстановке официальные представители меньшевистской Грузии докладывают организаторам добровольческой армии, что Грузия спасает белых офицеров от большевистских преследований; безвозмездно содержит их; вербует среди них добровольцев и направляет к Алексееву - Деникину; наконец, борется с большевизмом "беспощадно", подавляя его "всеми имеющимися средствами".

Гегечкори не хвастал и не преувеличивал своих заслуг перед контрреволюцией. Он и его друзья действительно сделали все, что могли. Нельзя было, конечно, требовать от них, чтобы они выставили в помощь белым серьезную вооруженную силу, так как им самим приходилось пользоваться немецкими войсками для борьбы с внутренней "анархией". Их реальные ресурсы были гораздо ниже их доброй контрреволюционной воли. Тем не менее, они оказали, по масштабу того момента, огромные услуги белогвардейским военным организациям. Оказавшееся на территории Грузии и захваченное меньшевиками многомиллионное имущество кавказской армии они использовали в очень значительной части для оказания материальной поддержки белым: донским, кубанским и терским казакам, чеченским офицерам, отрядам Геймана*186 и Филимонова*187, добровольческой армии Алексеева - Деникина и пр. Помощь эта в тот момент имела для буржуазно-помещичьих отрядов на Кавказе тем большее значение, что они еще почти ничего не получали извне.

Так как сотрудничество меньшевистской Грузии с контрреволюционерами всех мастей происходило изо дня в день и протоколировалось только случайно, было бы трудно сейчас писать связную историю этого сотрудничества, тем более, что наиболее ценные архивы вывезены меньшевиками за границу. Но даже и те разрозненные и случайные документы, которые остались в канцеляриях Тифлиса, совершенно достаточны для того, чтобы не оставить даже в голове самого заскорузлого нотариуса и тени сомнения насчет так называемого нейтралитета Грузии.

Переговоры и совместная военная работа с организаторами добровольческой армии начинаются уже в июне 1918 г., если не с первого дня самостоятельности Грузии. Некоторые чисто военные операции (напр., продвижение к станице Говорищенской) были предприняты Грузией по просьбе кубанского правительства, действовавшего заодно с "добровольцами". Генерал Гейман, наступавший на большевиков со станицы Дагестанской, получил от уже знакомого нам генерала грузинской службы Мазниева 600 ружей, 2 пулемета и патроны. Генералу Масловскому был передан Грузией бронепоезд в Туапсе, где этот генерал, находившийся, как и Гейман, на службе у Алексеева, действовал совместно с меньшевистским командованием. Гегечкори имел в виду, между прочим, и эти факты, когда напоминал Алексееву и Деникину о помощи со стороны Грузии.

В октябре 1918 года, т.-е. вскоре после знакомого нам совещания Гегечкори - Деникина, грузинское правительство отпустило донскому правительству, находившемуся в войне с советскими войсками, значительное количество интендантского имущества*. 3 ноября 1918 г. генерал грузинской службы Мазниев докладывал своему правительству, что он ведет борьбу с большевиками рука об руку с казаками добровольческой армии. "На позициях оставил казаков, а вверенные мне войска отвел в Сочи на отдых" и пр. 26 ноября грузинское правительство постановило отпустить представителю добровольческой армии Объедову необходимое количество медикаментов и перевязочных средств и вообще "оказывать в этом деле всяческое содействие". Это "дело" состояло в гражданской войне против Советской России. Конечно, перевязочные средства и лекарства - очень гуманные, очень нейтральные предметы. Но беда в том, что грузинское правительство сперва с оружием в руках отобрало эти гуманные предметы у "зараженных большевистской анархией" кавказских войск, а затем передало белогвардейцам, атаковавшим с юга Советскую Россию.
/* Точная ведомость этому очень значительному имуществу опубликована на основании подлинных документов в книжке Я. Шафира. "Гражданская война в России и меньшевистская Грузия", Москва 1921, стр. 39.

Все это вместе называется "строжайшим нейтралитетом" - у Каутского, но не у Жордания. Последний писал председателю императорской германской миссии 15 октября 1918 г., т.-е. в разгаре излагаемых событий: "Я никогда не рассматривал международное положение Грузии, как государства совершенно нейтрального, так как очевидные факты нам показывают обратное". Вот именно! Это письмо напечатано опять-таки самим Жордания в уже цитированной тифлисской цветной книге, которая вполне была к услугам Каутского, когда он писал свою брошюру. Но он предпочитал руководствоваться апостольскими вдохновениями. Весьма вероятно, что Жордания, который не мог не признавать очевидных фактов в "деловых" переговорах с генералом фон-Крессом, считал вполне возможным во время душеспасительных бесед с Каутским водить почтенного старца за нос; тем более, что Каутский привез в Тифлис нос, вполне для этого приспособленный.

Грузия предоставила, по договору, свои железные дороги для перевозки в Азербайджан турецких войск, с помощью которых была низвергнута в Баку Советская власть, установленная почти отрезанными от России бакинскими рабочими. Последствия этого для нас были огромны. Из источника питания Советской России нефтью Баку превращался в опорный пункт для наших врагов. Можно, конечно, сказать, что, отделившись от России, грузинское правительство вынуждено было оказать столь решающее содействие султанским войскам против бакинского пролетариата. Допустим. Но остается тот факт, что Жордания и другие лидеры Грузии приносили свои поздравления реакционно-буржуазной мусульманской партии мусават по поводу взятия Баку турецкими войсками. Насилие турецкого милитаризма шло, следовательно, по линии внутренних побуждений меньшевизма, которых он, как видим, и не скрывал.

Революция не только утратила на время Баку, но и лишилась навсегда нескольких десятков своих лучших сынов. В сентябре 1918 г., почти в те самые дни, когда Гегечкори вел переговоры с Деникиным, 26 большевиков, вождей бакинского пролетариата, во главе с т. Шаумяном, членом Центрального Комитета нашей партии, и Алексеем Джапаридзе, были расстреляны на глухой степной станции за Каспием. Об этом вы можете, Гендерсон, навести справки у вашего Томпсона*188, генерала освободительной войны: его агенты были палачами. Так ни Шаумян, ни Джапаридзе уже не узнали о ликовании Жордания по поводу падения советского Баку. Но они и без того унесли с собой в могилу жгучую ненависть к меньшевистским пособникам палачей.
 

Рукопись этой книги была уже закончена, когда я получил свежую книгу Вадима Чайкина*189, социалиста-революционера и члена Учредительного Собрания: "К истории российской революции. Казнь 26 бакинских комиссаров", в издательстве Гржебина в Москве. Эта книга, состоящая в значительной своей части из документов, важнейшие из коих воспроизведены фотографически, представляет собою рассказ о том, как английские военные власти организовали, без какого бы то ни было намека на суд, убийство 26 бакинских комиссаров. Непосредственным практическим организатором был глава британской военной миссии в Асхабаде Реджинальд Тиг-Джонс. Генерал Томпсон знал обо всем этом деле, и Тиг-Джонс, как вытекает изо всех обстоятельств, действовал с согласия почтенного генерала. После того, как убийство 26 безоружных людей, которых взяли, якобы для вывоза в Индию, было благополучно совершено на глухой станции, генерал Томпсон помог бежать одному из виднейших участников убийства, продажному негодяю Дружкину. Обращения Вадима Чайкина, отнюдь не большевика, а социалиста-революционера и члена Учредительного Собрания, к английскому генералу Маллесону и к английскому генералу Мильну не привели ни к чему. Наоборот, все эти джентльмены оказались солидарны в укрывательстве убийства и убийц и фабрикации ложных сообщений. Как явствует из документов той же книжки, Гегечкори, министр иностранных дел Грузии, обязался, по настоянию Чайкина, не выпускать уголовного негодяя Дружкина из Грузии. На деле же, по соглашению с великобританским генералом Томпсоном, предоставил Дружкину полную возможность ускользнуть от следствия и суда. В то время, как комитеты русских и грузинских социалистов-революционеров и русских закавказских меньшевиков, обследовав все обстоятельства дела, подписали заявление о преступном образе действий английских военных властей, комитет грузинских меньшевиков, пришедший в комиссии вместе с другими партиями к тому же выводу, отказался, однако, подписать документ, чтобы не ссориться с английскими властями. Телеграф меньшевистского грузинского правительства отказывался принимать депеши Вадима Чайкина, посвященные изобличению великобританских убийц. Если бы о грузинских меньшевиках не было известно ничего, кроме того, что сообщают неоспоримые и несомненные документы в книжке Чайкина, этого было бы вполне достаточно для того, чтобы на веки веков заклеймить клеймом бесчестия и позора этих господ, их демократию, их покровителей и защитников.

У нас нет ни малейшей надежды на то, что после прямых, точных, бесспорных указаний, данных Чайкиным, мистер Гендерсон, или мистер Макдональд, или мистер Томас*190, или мистер Клайнс*191, или мистер Секстон*192, или мистер Дэвисон*193, или мистер Адамсон*194, или мистер Годж*195, или мистер Роз*196, или мистер Боэрман*197, или мистер Юнг*198, или мистер Спур*199, - поставят себе в обязанность открыто и честно разобрать это дело до конца и призвать к ответу тех представителей Великобритании, которые в Закавказье с таким блеском отстаивали демократию, цивилизацию, право, религию и мораль от большевистского варварства.
 

Международная мистрис Сноуден опровергает сотрудничество грузинских меньшевиков с контрреволюционными организациями и армиями, исходя из двух обстоятельств: во-первых, сами меньшевики жаловались английским социалистам на Антанту, которая заставляет-де их поддерживать контрреволюционеров; во-вторых, у Грузии были с белыми трения, принимавшие моментами даже характер военных конфликтов.

Английский генерал Уоккер*200 грозил пальцем перед самым носом у председателя правительства Ноя Жордания, предупреждая его, что немедленно закроет центральный меньшевистский орган, если там появится статья, способная огорчить Антанту. Английский поручик стучал штыком по столу грузинского прокурора, требуя немедленного освобождения тех из арестованных лиц, на которых он, божьей милостью поручик, указал перстом. Вообще, судя по документам, английские военные власти вели себя в Грузии еще более нагло, чем германские. Конечно, в этих случаях Жордания почтительно напоминал о грузинской почти-независимости и жаловался Макдональду на нарушения грузинского почти-нейтралитета. Этого требовала простая осторожность. Когда Деникин отбирал у Грузии Сухумский округ, меньшевики жаловались на Деникина Уоккеру, а на Уоккера - Гендерсону, - в обеих инстанциях с одинаковым успехом.

Если б этих жалоб и столкновений не было, это значило бы попросту, что меньшевики ровно ничем не отличаются от Деникина. Но это так же неверно, как сказать, что Гендерсон ничем не отличается от Черчилля*201. Размах мелкобуржуазных колебаний в революционную эпоху очень велик: от поддержки пролетариата до формального союза с помещичьей контрреволюцией. Чем менее мелкобуржуазные политики самостоятельны, тем более они декламируют о своей полной независимости, о своем абсолютном нейтралитете. Под этим углом зрения не трудно проследить всю историю меньшевиков, правых эсеров, левых эсеров в масштабе всей революции. Они никогда не бывают нейтральны. Они никогда не бывают самостоятельны. Их "нейтральность" есть всегда только критическая мертвая точка в движении справа налево или слева направо. Поддерживая большевиков (левые эсеры, анархисты) или поддерживая царских генералов (правые эсеры, меньшевики), мелкобуржуазные партии нередко пугаются в решающий момент близкой победы своего союзника, или, еще чаще, покидают его в минуту опасности. Надо, правда, сказать, что если в революционную эпоху мелкобуржуазные партии обычно разделяют все невыгоды поражения, то на их долю редко приходятся преимущества победы. Укрепившись при помощи "демократии", монархическая контрреволюция - на востоке, в лице Колчака, на севере и западе, в лице Юденича, Миллера и английских генералов, на юге, в лице Деникина, - беспощадно унижала и била своих пособников-демократов.

В конце концов и европейская социал-демократия имеет на этот счет кое-какой опыт, в виде синяков и фонарей под глазами, правда, не из эпохи революции, а из эпохи войны. Социал-патриоты, помогавшие своей буржуазии в самые трудные для нее месяцы войны, рассчитывали если не на участие пролетариата в плодах победы, то вообще на повышение роли социализма и своей собственной в судьбах государства после войны. Они ошиблись. Обманутые Гендерсон, Самба*202 и другие тоже обличали свою буржуазию, грозили ей и жаловались на нее Интернационалу. Но это не значит, что они не служили ей. Служили, но с претензиями. Служили, но были обмануты. Служили, но жаловались. Никто не говорит про них, что это просто наемные лакеи. Нет, это мелкобуржуазные оппортунисты, то есть лакеи политические, амбициозные, многословные, всегда колеблющиеся, всегда ненадежные, - но лакеи до мозга костей.
 

Усвоив, как сказано, методы французских академиков, воспевающих просвещенную политику княжества Монако или династии Карагеоргиевичей, Каутский не спрашивает объяснений, не требует причин, не удивляется противоречиям и не страшится несообразностей. Если Грузия оторвалась от революционной России, то виноваты большевики. Если Грузия призвала немецкие войска, то это потому, что они лучше турецких. Гогенцоллернские войска пришли в Грузию "не как грабители, - мямлит и шамкает Каутский, - а как организаторы ее производительных сил"... Но и вместе с гогенцоллернскими войсками, которые "радостно приветствовались на улицах Тифлиса" - кем? кем? кем? - Грузия ничего не теряет из своих демократических добродетелей. Томпсон и Уоккер тоже пошли ей только на пользу. И после того, как на каждом из атрибутов ее целомудрия орудовал сперва ею же приглашенный немецкий лейтенант, а затем английский, никто не может более сомневаться в том, что к моменту прибытия делегации II Интернационала демократические добродетели Грузии достигли полного расцвета. Отсюда пророческий вывод Каутского: Россию спасет дух меньшевизма, воплощением которого явилась меньшевистская Грузия (стр. 72).

Наступает момент, когда приходится дать слово самому "духу меньшевизма". В конце 1918 г. (27 декабря) состоялось в Москве партийное совещание Р. С.-Д. Р. П. (меньшевиков). На этом совещании подверглась обсуждению политика тех частей партии, которые вошли в состав белогвардейских правительств или вступили в открытый союз с иностранным империализмом; в частности и в особенности речь шла при этом о грузинских меньшевиках. В официальном сообщении меньшевистского Ц. К. о совещании говорится: "В своей среде партия не может и не намерена терпеть союзников контрреволюционной буржуазии и англо-американского империализма, как бы ни были понятны мотивы, толкнувшие многих из них на путь такого союза". В резолюции конференции прямо говорится: "Совещание констатирует, что политика грузинской социал-демократии, пытавшейся спасти демократический строй и самоуправление Грузии ценой ориентации на иностранную помощь и на отделение от России, поставила ее в противоречие с задачами, которые преследует партия в целом".

Этот поучительный эпизод дает понятие не только о проницательности Каутского в оценке событий революции, но и об его добросовестности в их фактическом изложении. Не справившись даже у своих друзей-меньшевиков и не приняв необходимейших мер предосторожности, Каутский изображает внешнюю политику Жордания - Церетели, как истинно меньшевистскую и потому образцовую для международной социал-демократии. Между тем официальная оценка "истинно меньшевистской" партии, устами Мартова - Дана, гласит, что внешняя политика Жордания - Церетели оказывает на партию "дезорганизующее влияние", грозя "подорвать в корне ее престиж в глазах пролетарских масс" (см. указанное издание меньшевистского Ц. К., стр. 6). В то время, как Каутский ставит печать марксистского благословения на грузинской политике "строжайшего нейтралитета", Мартов - Дан доходят по адресу этой политики до чрезвычайной угрозы: "партия не может, - пишут они, - не становясь всеобщим посмешищем, допускать такие политические выступления отдельных ее частей, которые, в открытом или прикрытом союзе с ее классовыми врагами, направлены против самой сущности ее революционной политики" (там же, стр. 6).

На этом можно бы поставить точку. Ученый шлафрок Каутского достаточно плотно ущемлен двумя половинками меньшевистской двери: вырваться, кажется, нельзя. Может быть, однако, Каутский теперь, с некоторым запозданием, обратится за помощью к Мартову? Возможно. И нет сомнения, что он эту помощь получит. Мы сами можем, в целях смягчения удара, нанесенного Каутскому руками меньшевиков, сказать несколько пояснительных слов. Момент тогда был очень революционный. Большевики били Колчака. В Германии и Австро-Венгрии вспыхнула революция. Лидерам меньшевиков пришлось выбрасывать в море слишком компрометирующий груз, чтобы не захлебнуться окончательно самим. На рабочих собраниях Москвы и Петербурга они с возмущением отрекались от солидарности с предательской политикой тогдашней Грузии. Они грозили исключить Жордания и др., если те не перестанут превращать партию в "посмешище". Момент был очень беспокойный: сам Гильфердинг хотел Советы ввести в конституцию. А уж это доказывает, что дело дошло до крайности.

Грозили исключить, - но ведь не исключили? О, конечно, не исключили. И не собирались исключать. Они не были бы меньшевиками, если бы дело не расходилось у них со словом. Весь международный меньшевизм есть не что иное, как условная угроза, которая никогда не осуществляется, символический размах, за которым не следует удара.

Но это не меняет факта: по самому основному вопросу политики грузинских меньшевиков Каутский постыдно обманывает читателей. Его обман разоблачен самими же меньшевиками. Вырваться нельзя: шлафрок зажат прочно.

Во внешней политике - строжайший нейтралитет, а во внутренней, разумеется, полнейшая свобода. Да и как же иначе? "Отношения между рабочими и крестьянами в Грузии, - рассказывает Каутский, - до настоящего времени самые лучшие, какие лишь возможны" (стр. 54). От Рейна до Тихого океана свирепствуют кровавые восстания, - "Грузия - единственная страна, которая, наряду с немецкой Австрией, избегла насильственных действий" (там же). Коммунисты? Но они "при полной свободе легальной деятельности" не могли приобресть никакого влияния (стр. 65). Социал-демократы на всех выборах получали подавляющее большинство голосов. Действительно, единственная в своем роде страна - от Тихого океана и до Рейна. Да и за Рейном вряд ли сыщется подобная, если не считать княжества Монако, в изображении престарелых французских академиков на пенсии.

Перед такой политической мазней останавливаешься в первый момент столь же парализованным, как перед наглой олеографией, где каждая краска лжет в отдельности, а все вместе лгут еще оскорбительнее для глаза. Все, что мы знаем о происхождении самостоятельной Грузии и об ее внешней политике, опровергает уже ту картину всеобщего умиротворения, которую Каутский наблюдал из окна вагона между Батумом и Тифлисом. Связь между внешней политикой и внутренней должна была в Грузии обнаружиться тем сильнее, что Грузия образовалась путем почкования в два приема, так что внешними становились для нее сегодня те вопросы, которые вчера еще были внутренними. Кроме того, под флагом разрешений своих внешних задач, меньшевики приглашали внутрь страны иностранную военную силу, сперва немцев, потом англичан, при чем опять-таки уже можно сказать что генерал фон-Кресс и генерал Уоккер играли не последнюю роль во внутренней жизни страны. Так как, по Каутскому, банальность которого становится моментами парадоксальной, гогенцоллернские генералы выполняли в Грузии высокую функцию "организаторов производительных сил" (стр. 57), не покушаясь на часовой механизм демократии, то не лишне привести здесь грозный окрик фон-Кресса по поводу ареста группы черносотенных дворян, приступивших к созданию погромных банд. "Правительство не может, - поучал фон-Кресс министра Рамишвили, - считать политику партии или группы граждан неблагонадежной потому только, что она направлена против настоящего режима. Пока политика эта не будет направлена против существования самого государства, ее нельзя считать государственной изменой". В ответ на эти классические поучения, Рамишвили, между прочим, докладывал: "я предложил деятелям этого союза (помещиков) представить проект об улучшении положения бывших дворян, что и приводится в исполнение". Кто здесь лучше: организатор производительных сил Кресс или демократ Рамишвили, - решить не легко. Что английские офицеры вмешивались во внутреннюю жизнь еще более нагло, чем германские, об этом мы уже упоминали. Однако, если не считать солдатской грубости и излишней откровенности, вмешательство тех и других шло в общем по той же линии социального и политического консерватизма, которая была линией самих меньшевиков с самого начала революции.

Главный урок, какой вынес Церетели из опыта русской революции, тот, что "робость и неуверенность демократии в борьбе с анархией" погубили демократию, революцию и страну, и, в качестве главного вдохновителя правительственной политики, он требовал от закавказского сейма вменить "в обязанность правительству самыми суровыми мерами бороться с проявлениями анархии"... (18 марта 1918 г.).

Еще ранее того, 15 февраля, Жордания заявляет на заседании сейма: "У нас в стране все больше и больше увеличивается анархия... Среди рабочего класса настроение большевистское, даже меньшевики-рабочие заражены большевизмом".

Первые национальные грузинские полки проникнуты теми же настроениями. Демобилизованные солдаты разносят революционную заразу по деревням.

"То, что сейчас происходит у нас в деревнях, - говорит Жордания, - не ново; то же самое происходило во всех (!) революциях, повсюду (!) крестьянские массы выступали против демократии. Пора нам положить конец господству народнических крестьянских иллюзий социал-демократической партии. Пора вернуться к Марксу и твердо стоять на страже революции против крестьянской реакции". Ссылка на Маркса - тупость, осложненная шарлатанством. В меньшевистский период, о котором идет речь, закавказское крестьянство восставало не против демократической революции, а против ее медленности, нерешительности, трусливости, особенно в аграрном вопросе. Только после действительной победы аграрно-демократической революции открывается почва для контрреволюционных крестьянских движений: против материальных требований города, против социалистических тенденций хозяйственной политики, наконец, против диктатуры партии рабочего класса. Если в первую эпоху революции движущей силой аграрных восстаний являются низы деревни, ее наиболее угнетенные и малоимущие слои, то руководящая роль в крестьянских восстаниях второй эпохи переходит к верхнему слою деревни, к ее наиболее зажиточным, крепким, кулацким элементам. Но нет надобности останавливаться на том, что грузинские меньшевики, как и не грузинские, не понимают революционной азбуки марксизма. С нас достаточно признания того факта, что крестьянские массы, составляющие подавляющее большинство населения, по-большевистски выступали против меньшевистской "демократии". Верное преподанной сеймом программе, грузинское правительство, опиравшееся на мелкобуржуазную демократию городов и на верхи рабочего класса, крайне малочисленного вообще, вело беспощадную борьбу против зараженных большевизмом трудящихся масс.

Вся история меньшевистской Грузии есть история крестьянских восстаний. Они происходят решительно во всех частях маленькой страны, отличаясь нередко чрезвычайным упорством. В некоторых уездах Советская власть держится месяцами. Восстания ликвидируются карательными экспедициями и завершаются военно-полевыми судами из офицеров и князьков-помещиков. Как грузинское правительство расправлялось с революционными крестьянами, об этом лучше всего рассказать словами доклада абхазских меньшевиков по поводу деятельности отряда Мазниева в Абхазии.

"Этот отряд по своей жестокости и бесчеловечности, - говорит адресованный грузинскому правительству доклад, - превзошел деятельность печальной памяти царского генерала Алиханова. Так, например, казаки этого отряда врывались в мирные абхазские деревни, забирая все мало-мальски ценное, совершая насилия над женщинами. Другая часть этого отряда, под непосредственным наблюдением г. Тухарели*203, была занята разрушением бомбами домов тех лиц, на которых кто-либо доносил. Аналогичные же насилия были произведены в Гудаутском уезде. Начальник грузинского отряда, поручик Купуния, бывший пристав г. Поти, избил целый сход в селении Ацы, заставив всех лечь под пулеметный огонь, и прошелся затем по их спинам, нанося удары шашкой плашмя; затем приказал сходу собраться в кучу, верхом во весь карьер врезался в толпу, нанося побои кнутом. Обратившиеся к нему с протестом против такого зверства и насилия члены бывшего Абхазского народного совета, Абухва и Дзукуя, были арестованы и посажены в сарай... Помощник комиссара Гудаутского уезда, поручик Григориади, применял порку на сельских сходах и назначал по своему усмотрению сельских комиссаров, ненавистных народу, из бывших правительственных старшин при царском режиме"...

Не очевидно ли, что отношения между меньшевиками и крестьянами, как мы знаем от Каутского, были всегда "самыми лучшими, какие лишь возможны"?.. Одним из последствий абхазского усмирения явился почти поголовный выход из социал-демократической фракции меньшевиков-абхазцев (Тарнова, Базба, Чукбар, Кобахия, Цвижба, Барцын и Дзукуя).

В восставшей Осетии Джугели действовал не лучше.

Так как мы поставили себе, по педагогическим соображениям, задачей характеризовать политику грузинских меньшевиков, по возможности, их же собственными заявлениями и документами, то нам приходится здесь, преодолевая литературную брезгливость, привести выдержки из книги уже известного нам "рыцарственного" меньшевика Валико Джугели, бывшего начальника Народной Гвардии. Наши цитаты посвящены действиям самого Джугели по усмирению крестьянского восстания в Осетии.

"Враг всюду в беспорядке бежит, почти не сопротивляясь. Этих изменников надо жестоко наказать".

В тот же день он делает в дневнике (книга имеет характер дневника) такую запись:

"Теперь ночь. Всюду видны огни. Это горят дома повстанцев. Но я уже привык и смотрю на это почти спокойно".

В записи следующего дня читаем:

"Всюду вокруг нас горят осетинские деревни... В интересах борющегося рабочего класса, в интересах грядущего социализма, мы будем жестоки. Да, будем. Я со спокойной душой и чистой совестью смотрю на пепелище и клубы дыма... Я совершенно спокоен. Да, спокоен".

На следующий день утром Джугели записывает:

"Горят огни... Дома горят... С огнем и мечом"...

В тот же день через несколько часов новая запись:

"А огни горят, горят"...

Вечером того же дня он снова записывает:

"Теперь всюду огни... Горят и горят. Зловещие огни... Какая-то страшная, жестокая и феерическая красота... И, озираясь на эти ночные, яркие огни, один старый товарищ печально сказал мне:

- Я начинаю понимать Нерона*204 и великий пожар Рима*205.

А огни горят, всюду горят".

Из этого отвратительного кривляния (стиль - это человек!) мы во всяком случае имеем возможность снова укрепиться в убеждении, что отношения между грузинскими меньшевиками и крестьянами оставались неизменно "самыми лучшими, какие лишь возможны".

После эвакуации Аджарии (Батумской области) англичанами в 1920 г. грузинскому правительству пришлось вступать во владение краем при помощи артиллерии. Словом, для нероновских кривляний Джугели имел непрерывные поводы во всех концах Грузии*.
/* Мы не станем здесь перечислять крестьянские восстания в Грузии. Краткая сводка движения дана в статье т. Миха Цхакая - "Коммунистический Интернационал" N 18, стр. 4751 и след.

Вслед за Жордания министр внутренних дел Рамишвили, - тот самый, который занимался вопросом об улучшении положения бывших дворян, - также ссылался на Маркса в обоснование белого террора, направленного против мятежного крестьянства.

Можно, однако, с уверенностью сказать, что, несмотря на белый террор, дополненный бумажными цветами риторики, меньшевистская диктатура была бы бесследно снесена потоком революционного движения, если бы не присутствие в стране иностранных войск. Удержаться в тот период меньшевикам помог не немец Маркс, а немец фон-Кресс.

Особенно нелепо звучит утверждение Каутского насчет "полнейшей свободы деятельности" грузинской коммунистической партии. Достаточно бы некоторой свободы. Но мы уже знаем: если нейтралитет, то строжайший; если свобода, то полнейшая; не просто хорошие отношения, а "самые лучшие, какие лишь возможны".

Поразительно прежде всего то, что ни Каутский, ни Вандервельде, ни сама мистрис Сноуден, ни иностранные дипломаты, ни журналисты буржуазной печати, ни верный страж свободы - "Таймс", ни честнейший "Тан"*206 - словом, никто из всех тех, кто благословил в Грузии демократию, не заметил в ней Особого Отряда. А между тем он существовал. Особый Отряд, с вашего позволения, есть меньшевистская Ч. К. Особый Отряд захватывал, арестовывал, расстреливал всех тех, кто действовал против меньшевистской демократии. Особый Отряд, в отношении методов терроризма, ничем не отличался от Чрезвычайной Комиссии Советской России, - ничем, кроме той задачи, которой он служил. Чрезвычайная Комиссия охраняла социалистическую диктатуру от агентов капитала, Особый Отряд охранял буржуазный режим от большевистской "анархии". Но ведь именно поэтому-то респектабельная публика, проклинавшая Ч. К., совершенно не замечала грузинского Особого Отряда. Зато грузинские большевики никак не могли его не замечать, ибо он для них, главным образом, и существовал. Приводить мартиролог грузинского коммунизма - аресты, высылки, выдачи белым, тюремные голодовки, расстрелы... есть ли надобность? не достаточно ли вспомнить почтительный доклад Гегечкори Деникину: "По вопросу об отношении к большевикам могу заявить, что борьба с большевизмом в наших пределах беспощадна. Мы всеми имеющимися у нас средствами подавляем большевизм... и в этом отношении мы дали ряд доказательств, которые говорят сами за себя!". Эту цитату следовало бы начертать у Каутского на колпаке, если бы последний и так уж не был испещрен мало лестными надписями во всех направлениях. Где Гегечкори говорит: подавляем всеми средствами, душим беспощадно, там Каутский поясняет: полнейшая свобода. Не пора ли над Каутским учинить мягкую, истинно-демократическую опеку?..

Уже 8 февраля 1918 года были закрыты в Грузии все большевистские газеты. В этот период меньшевистская пресса еще выходила в Советской России совершенно открыто. 10 февраля произошел расстрел мирного митинга в Александровском саду в Тифлисе, в день открытия закавказского сейма*207. 15 февраля Жордания громил в сейме большевистские настроения народных масс и даже рабочих-меньшевиков. Наконец, Церетели, подвергший вместе с Керенским нашу партию обвинению в государственной измене, в марте каялся в сейме в чрезмерной "робости и неуверенности" правительства Керенского в преследовании большевиков. Немецкие войска были привлечены в Грузию, - так же, как в Финляндию, Прибалтику, Украину, - главным образом, против большевиков. На вопрос американского представителя о большевиках, дипломатический представитель Грузии Топуридзе отвечает: "Мы справились и подавили. Доказательство налицо: на бывшей территории России только в Грузии нет большевизма". Относительно будущего Топуридзе дает не менее твердое обязательство: "всеми силами и средствами наша республика будет содействовать державам Согласия в борьбе с большевиками"... Командующий британскими войсками западного Закавказья генерал Форестьер Уоккер разъяснил 4 января 1919 г. устно и письменно г. Жордания, что врагом Антанты на Кавказе является "большевизм, который великие державы решили уничтожить, где бы и когда бы он ни показался". По поводу полученной от Уоккера инструкции Жордания заявил через две недели английскому генералу Мильну: "генерал Уоккер... оказался первым лицом, которое поняло положение вещей в нашей стране".

Сам генерал Мильн следующим образом резюмировал свое соглашение с Жордания: "У нас с вами общие враги, это - германцы и большевики". Все это в совокупности создавало как нельзя более благоприятные условия для "полнейшей свободы деятельности" большевиков.

18 февраля 1919 г. Уоккер за N 99/6 приказывает грузинскому правительству: "все большевики, которые войдут в Грузию, должны быть заключены только во Мцхете (тифлисская тюрьма) и строго охраняемы". Речь идет о большевиках, искавших спасения от Деникина. Но уже 26 февраля, за N 99/9, Уоккер пишет: "Ввиду разговора, который я имел с его превосходительством г. Жордания 20 числа сего месяца, я пришел к заключению, что необходимо воспрепятствовать впредь вхождению большевиков в Грузию по Грузинской дороге".

Заключение большевиков-беженцев во Мцхете сохраняло им, по крайней мере, до поры до времени жизнь. Уоккер "пришел к заключению", что лучше вовсе преградить им единственный путь спасения, отбросив их тем самым в руки деникинских палачей. В минуту, свободную от обличения жестокостей Советского правительства и от благочестивых церковных упражнений, Артуру Гендерсону следовало бы насчет этого предмета обменяться мнениями с Форестьер Уоккером!

Дело не ограничилось переговорами и перепиской их превосходительств. Уже 8 апреля сорок два человека, в числе которых были советские комиссары Терской республики, их жены и дети, красноармейцы и другие беженцы, были задержаны грузинским постом у крепости Дарьял и, после издевательств, насилий и побоев под руководством полковника Церетели, их прогнали снова на территорию Деникина. Жордания пытался объяснить весь этот невинный эпизод личной инициативой полковника Церетели: между тем последний только выполнял секретное соглашение между Жордания и Уоккером. Правда, в документе N 99/9 ничего не сказано об ударах прикладами и палками в грудь и в голову. Но как же иначе прогнать обезумевших от усталости и страха людей, ищущих спасения от верной гибели? Полковник Церетели, надо полагать, твердо усвоил себе, со слов своего более знаменитого однофамильца, что "робость и неуверенность демократии" в борьбе с большевизмом способны погубить государство и нацию.

Таким образом, в основу грузинской республики была положена с самого начала клятва борьбы с коммунизмом. Вожди партии и члены правительства ставили себе задачей "беспощадное подавление" большевиков. Этой задаче были подчинены важнейшие органы государства: Особый Отряд, Народная Гвардия и милиция. Немецкие, а затем английские офицеры - действительные владыки Грузии в этот период - целиком разделяли эту часть социал-демократической программы. Коммунистические газеты закрывались, собрания разгонялись и расстреливались, руководимые большевиками революционные села сжигались. Особый Отряд расстреливал вожаков, Мцхет заполнялся коммунистами, беженцы-большевики отдавались во власть Деникина. В одном октябре 1919 г. было расстреляно в Грузии, по заявлению ее министра внутренних дел, свыше тридцати коммунистов. Во всем остальном, как мы знаем от блаженного Каутского, коммунистическая партия Грузии пользовалась "полнейшей свободой деятельности".

Правда, как раз во время пребывания Каутского в Тифлисе грузинские коммунисты имели свои легальные издания и пользовались некоторой - отнюдь не "полнейшей" - свободой деятельности. Нужно, однако, тут же прибавить, что этот временный режим был установлен, после разгрома нами Деникина, силою советского ультиматума, приведшего к мирному договору между Советской Россией и Грузией от 7 мая 1920 года. С февраля 1918 года по июнь 1920 г. грузинская коммунистическая партия не выходила из подполья...

Следовательно, Советы вмешались в 1920 г. во внутренние дела "демократии", к тому же "нейтральной"?!. Увы, увы! - отрицать не приходится. Генерал фон-Кресс требовал, чтоб грузинским дворянам предоставлена была свобода контрреволюционной деятельности. Генерал Уоккер требовал, чтобы коммунистов сажали в Мцхет или прикладами передавали в распоряжение Деникина. Мы же, разгромив Деникина и подойдя к границам Грузии, потребовали, чтобы коммунистам была предоставлена свобода деятельности, поскольку она не направлена на вооруженное восстание. Мир вообще очень несовершенен, г. Гендерсон! Меньшевистское правительство оказалось вынужденным пойти на наше требование и, по собственному официальному заявлению, выпустило единовременно из тюрем около 900 большевиков*. В конце концов, это не так уж много. Но надо все же принять во внимание статистику народонаселения. Если в видах справедливости наши сердца тоже не глухи к справедливости - о, мистрис Сноуден! - принять грузинскую пропорцию (900 арестованных на 2 1/2 миллиона населения) для Советской Федерации, то окажется, что мы имеем право заключить в тюрьмы советских республик около 45.000 меньшевиков. Полагаю, что в самые острые и тяжкие для революции периоды, всегда вызывавшие обострение враждебной работы меньшевиков, мы никогда не доходили и до одной десятой части этого весьма внушительного числа. А так как в советских пределах и вообще не наберется 45.000 меньшевиков, то мы можем дать гарантию, что наша практика никогда не перешагнула той репрессивной нормы, которая установлена демократией Жордания - Церетели и одобрена светочами II Интернационала.
/* См. ноту грузинского министра иностранных дел от 30 июня 1920 года за N 5171.

Итак, в мае мы - в порядке гражданской войны - вынудили у грузинского правительства легализацию коммунистической партии. Расстрелянные не были воскрешены, но арестованные были освобождены. Если демократия стала слегка демократичнее, то, как видим, только под кулаком пролетарской диктатуры. Революционный кулак, как орудие демократизма, - вот прекрасная тема для ближайшей воскресной проповеди г. Гендерсона!

Значит ли это, что с середины 1920 г. политика Грузии изменилась в смысле сближения с большевиками? Ни в малейшей степени. Меньшевистское правительство пережило весною 1920 г. острый период страха и капитулировало. Когда же оно не без изумления убедилось, что занесенный кулак не опускается на его голову, оно решило, что переоценило опасность, и стало по всей линии бить отбой.

Прежде всего возобновились репрессии против коммунистов. Наш дипломатический представитель в ряде нот, утомляющих своим однообразием, протестует против закрытия газет, арестов, захвата партийного имущества и пр. Но эти протесты уже не оказывали действия: грузинское правительство закусило удила, сотрудничало с Врангелем, рассчитывало на Польшу и тем ускоряло развязку...

Еще раз: чем именно меньшевистская "демократия" отличалась от большевистской диктатуры? Во-первых, тем, что меньшевистский террористический режим, копируя многие методы большевиков, имел задачей охранять устои частной собственности и союз с империализмом. Советская диктатура была и остается организованной борьбой за социалистическое переустройство общества в союзе с революционным пролетариатом. Во-вторых, тем, что советская диктатура большевиков в своей исторической миссии и в условиях ее осуществления почерпает свое оправдание и действует открыто. Меньшевистский же режим терроризма и демократии есть безыдейный ублюдок жестокости и ханжества.
 

ПЕРИОД ОСТОРОЖНОСТИ

Военный разгром центральных империй и революция в Германии внесли величайшие изменения в мировое положение. Тифлисские политики искали новой ориентации. Простейшей формой ее явилось пресмыкательство пред Антантой. Но завтрашний день не мог им не внушать опасений. Вассальный союз с Германией давал Грузии до поры до времени серьезные гарантии неприкосновенности, так как Германия связывала брест-литовской петлею Советскую Россию, крушение которой к тому же казалось неизбежным. Такое же вассальное подчинение Англии не решало вопроса: Советская Россия находилась с Англией в состоянии войны, и, независимо от ее окончательного исхода, Грузия могла легко оказаться ущемленной на смерть на одном из крутых поворотов. Победа Антанты означала победу Деникина, а следовательно, и ликвидацию меньшевистского царства. Между тем в 1919 г. деникинщина делала большие успехи, и победа Советской власти несла величайшие опасности, но в 1919 г. советские войска были оттеснены с Кавказа. Тифлисские политики стали в своих связях с контрреволюцией более осторожны, более выжидательны, более уклончивы, но не более проницательны и не более честны.

Не мог не вселять некоторого беспокойства в меньшевистские сердца и ход рабочего движения в Европе. 1919 год был годом бурного революционного подъема. Пали троны Гогенцоллернов и Габсбургов*208. Шатался куда более могущественный трон буржуазии. Трещали по всем швам партии II Интернационала. Русские меньшевики, не переставая обличать и поучать коммунистов, заговорили об эпохе социалистической революции, сняли под благовидным предлогом лозунг Учредительного Собрания и осудили своих грузинских единомышленников за политическую связь с англо-американским империализмом. Эти тревожные симптомы также требовали большей осторожности.

В течение 1919 г., не считая первых его месяцев, грузинские меньшевики не спешат помогать по собственной инициативе Деникину, который к тому же гораздо меньше нуждается в них, и не хвастают своей помощью белым. Наоборот, они сознательно придают ей вынужденный характер, как бы из-под палки великобританских офицеров. Сотрудничество их с Антантой отнюдь не становится от этого деловым компромиссом враждебных сторон, а целиком сохраняет характер идейно-политической связи и зависимости. Они переводят на язык грузинского меньшевизма освободительную риторику "западных демократий" и пресные пошлости вильсонизма*209, склоняясь перед величием идеи Лиги Наций. Они становятся на практике осторожнее, но не честнее.

Мы подозреваем, что мистрис Сноуден снедаема любопытством насчет того, что именно мы, отвергающие бога и его заповеди, понимаем под "честностью". Полагаем даже, что мистер Гендерсон ставит нам такой вопрос не без иронии, насколько ирония вообще совместима с благочестием.

Каемся: мы не знаем безусловной морали попов, церковных или университетских, из Ватикана*210 или из "приятных воскресных полдников". Категорический императив Канта*211, философский Христос без плоти и без художественных достоинств религиозного мифа нам так же чужд, как старый жестокий хитрец Моисей, который открыл клад вечной морали на Синайской горе. Мораль есть функция живого человеческого общества, в ней нет ничего абсолютного, она изменяется вместе с самим обществом и служит обобщенным выражением интересов его классов, главным образом, господствующих. Официальная мораль есть идеальная узда, накинутая на угнетенных. В процессе борьбы рабочий класс вырабатывает свою революционную мораль, которая начинается с ниспровержения бога и абсолютных норм. Под честностью мы разумеем для себя соответствие слова и дела пред лицом рабочего класса, под контролем верховной цели движения и борьбы: освобождения человечества от рабства путем социальной революции. Мы вовсе не говорим, например, что нельзя хитрить и обманывать, что нужно любить своих врагов и пр. Такая возвышенная мораль доступна, очевидно, только глубоко верующим государственным людям, как лорд Керзон*212, лорд Нортклиф или мистер Гендерсон. Мы наших врагов ненавидим или презираем, смотря по тому, чего они заслуживают; бьем или обманываем - в зависимости от обстоятельств, и даже, когда идем на соглашение, не испытываем прилива всепрощающей любви. Но мы считаем, что нельзя лгать массе и обманывать ее относительно целей и методов ее собственной борьбы. Социальная революция целиком основана на росте сознания пролетариата, на его вере в свои силы и в партию, которая им руководит. Хитрить можно с врагами пролетариата, но не с ним самим. Наша партия делала ошибки вместе с массой и во главе ее. Эти ошибки мы открыто признавали пред лицом массы и совершали необходимый поворот вместе с нею. То, что святоши легальности называют нашей демагогией, есть только слишком громко, слишком для них грубо и тревожно провозглашенная правда. Вот что мы понимаем под честностью, мистрис Сноуден!

Вся политика грузинского меньшевизма состояла из шашень, мелких хитростей, плутней, рассчитанных не только на то, чтобы обмануть врага, но и на то, чтобы усыпить массы. Среди рабочих и крестьян и даже среди рабочих-меньшевиков господствовали большевистские настроения. Их подавляли силой. В то же время разлагали массу, выдавая ей врагов за друзей. Фон-Кресс рекомендовался, как друг. Генерал Уоккер изображался, как оплот демократии. Сделки с русскими белогвардейцами совершались то более явно, чтобы пойти навстречу Антанте, то скрытно, чтобы не волновать массы.

1919 год был для грузинских меньшевиков годом большей осторожности и скрытности. Но их политика от этого не стала ни на йоту честнее.
 

ГРУЗИЯ И ВРАНГЕЛЬ

В последние месяцы 1919 г. военное положение Советской Федерации меняется радикально: Юденич уничтожен, Деникин сперва отброшен на юг, затем разгромлен. К концу года войска Деникина разбиты на несколько деморализованных групп. Антанта как бы охладевает к белым. Крайнее крыло англо-французских интервенционистов переносит главное внимание на окраинные национальные государства. Первое место в очередном походе против России должно принадлежать Польше. Этот новый план освобождает англо-французскую дипломатию от необходимости считаться с великодержавными притязаниями русских белогвардейцев и развязывает ей руки для признания независимости Грузии.

В этих условиях Советское правительство предлагает Грузии союз против Деникина. Цель предложения двойная: во-первых, заставить грузинское правительство понять, что если оно переменит свою международную ориентацию, оно сможет в военном отношении опираться не на фон-Кресса и генерала Уоккера, а на Буденного*213, во-вторых, ускорить при содействии Грузии ликвидацию остатков деникинских войск, дабы не дать сложиться из них новому фронту.

На это предложение грузинское правительство отвечает категорическим отказом. После всего, что мы узнали об отношениях Грузии к немцам, туркам, Деникину, англичанам, нам нет надобности выслушивать слишком усердного Каутского, который объясняет отказ Грузии ее заботой о... нейтралитете. Тем более, что сам Жордания, в поте чела добывавший в те дни признание Антанты, достаточно откровенно обнажил пружины меньшевистской политики.

14 января он заявил в Учредительном Собрании: "Вы знаете, что Советская Россия нам предложила военный союз. Мы ей наотрез (!!) отказали в этом. Вам, наверное, известен наш ответ. Что означает (означал бы) этот союз? Он означает, что мы должны были порвать связь с Европой... Пути Грузии и России здесь разошлись. Наш путь ведет в Европу, путь России - в Азию. Знаю, враги скажут, что мы на стороне империалистов. Поэтому я здесь должен решительно заявить: предпочту империалистов Запада фанатикам Востока!". Эти слова в устах главы правительства во всяком случае не могут быть сочтены двусмысленными. Жордания как бы обрадовался поводу - не просто заявить, а прокричать, что в новом военном походе, который "империалисты Запада" подготовляли против "фанатиков Востока", Грузия будет целиком на стороне Пилсудского, Таке Ионеску*214, Мильерана и всех прочих. Никак нельзя оспаривать у Жордания права "предпочитать" империалистскую Европу, которая нападает, Советской России, которая обороняется. Но тогда не нужно оспаривать и у нас, у "фанатиков Востока", нашего права проломить, когда нужно, контрреволюционный череп мелкобуржуазному лакею империализма. Ибо и мы можем "решительно заявить": предпочитаем врага с проломленным черепом врагу, способному кусаться и вредить.

Наиболее уцелевшие остатки деникинской армии укрылись в Крыму. Но что такое Крым? Не плацдарм, а западня. В 1919 году мы сами ушли из этой бутылки, когда Деникин угрожал вогнать из Украины пробку в ее узкое горлышко. Тем не менее, Врангель укрепился в Крыму и стал строить новую армию и новое правительство. Это было возможно только потому, что англо-французский флот расширял крымский плацдарм. Черное море, враждебное нам, было целиком к услугам Врангеля*215. Но сами по себе военные корабли Антанты еще не решили вопроса. Они доставляли Врангелю одежду, оружие, отчасти предметы питания. Но ему прежде всего нужны были люди. Откуда же он получал их? В очень большом, в решающем для него количестве - из Грузии. Если бы за меньшевистской Грузией не было бы других грехов, кроме одного этого, ее судьбу нужно было бы считать предрешенной. Незачем ссылаться на давление Антанты, ибо Грузия не противодействовала, а шла целиком навстречу этому давлению. Политически вопрос стоит, однако, яснее и проще: если "самостоятельность" Грузии заключается в том, что она, по требованию турок, немцев, англичан и французов, вынуждена поджигать дом Советской России, то уж не нам, конечно, мириться с такой самостоятельностью.

В Крым вошло с Врангелем не более 15 - 20 тысяч солдат. Мобилизация местного населения приносила мало пользы: мобилизованные сражаться не хотели, многие уходили в горы, образуя отряды "зеленых". Врангелю, при ограниченности его плацдарма и ресурсов, нужен был отборный элемент, белое офицерство, добровольцы, богатые казаки, непримиримые враги Советской власти, уже прошедшие школу гражданской войны под командованием Колчака, Деникина или Юденича. Корабли Антанты свозили их отовсюду. Но главным гнездом их оказалась Грузия. Правое крыло разбитой армии Деникина опустилось на Кавказ под непрерывными ударами нашей конницы и искало спасения в пределах меньшевистской республики. Разумеется, дело не обошлось без выполнения некоторых обрядов так называемого международного права. В качестве "нейтральной" страны, Грузия приняла отступающие белые войска и, разумеется, заключила их в "концентрационные лагери". А в качестве страны, которой западные империалисты ближе фанатиков Востока, она поставила "лагеря" в такие условия, чтобы дать возможность белым попасть в Крым без потери драгоценного времени.

По предварительному соглашению с агентами Антанты - уличающие документы налицо! - меньшевистское правительство заботливо выделило здоровых, способных носить оружие деникинцев и сосредоточило их преднамеренно в Поти, на морском берегу. Их забрали там корабли Антанты. А для ограждения нейтральной репутации Понтия - Жордания агенты его правительства отбирали у капитанов английских и французских пароходов расписки в том, что те свезут беженцев в Константинополь. И если их отвозили, тем не менее, в Севастополь, то виною тому исключительно вероломство капитанов. Таких отборных деникинцев было передано в Поти не менее 10.000 душ. В найденных в Грузии бумагах сохранился поучительный протокол правительственной комиссии по военным беженцам. Начальник концентрационного лагеря генерал Арджеванидзе доложил: "Лагерь в настоящее время пуст ввиду отъезда добрармии из Поти". Постановлено: "Принять к сведению".

При однородных условиях были несколькими месяцами позже возвращены из Гагр в Крым 6.000 казаков после неудачного десанта. Начальник Гагринской уездной милиции, меньшевик Осидзе, маленький местный чиновник, непосвященный в тайны тифлисского правительства, докладывал с некоторым удивлением своему начальству: "Арестовывая большевиков, мы в Гаграх давали волю размахнуться агентам Врангеля". Эти два наиболее крупных факта произошли в июне и в октябре. Но уже с начала года освобождение интернированных деникинцев и их отправка через Батум шли полным ходом. Это подтверждается тифлисскими документами, помеченными январем 1920 г. Вербовщики Врангеля работают совершенно открыто. В Грузию стекается белое офицерство, ищущее ангажемента. Оно находит здесь правильно организованную белую агентуру и без затруднения доставляется в Крым. Во всех необходимых случаях грузинское правительство приходит на помощь деньгами.

Социалист-революционер Чайкин, председатель Комитета освобождения Черноморья (организации, руководившей восстанием местных крестьян против Деникина), следующим образом характеризовал политику Грузии в официальном обращении к грузинскому правительству: "Нечего и пояснять, что такие факты, как свободный отъезд из Грузии генерала Эрдели, приезд для вербовки из Крыма деникинских генералов и незадержание их в качестве интернируемых на грузинской территории, наконец, агитационно-вербовочная работа в Поти генерала Невадовского и др., - все это есть бесспорное нарушение Грузией нейтралитета в пользу добрармии и является враждебным по отношению к силам, находящимся с добрармией в состоянии войны". Это писалось 23 апреля 1920 года, следовательно, еще до массовых перевозок подобранных врангелевцев из Поти. 6 сентября генерал грузинской службы Мдивани докладывал начальнику французской миссии, что грузинские власти не только не чинят никаких помех к вывозу деникинцев, но, наоборот, оказывают "самое широкое содействие, вплоть до выдачи беженцам от одной тысячи до пятнадцати тысяч рублей". Всего в Грузии находилось до 25 - 30 тысяч казаков и до 4.000 добровольцев-деникинцев. Большая часть их была переброшена в Крым.

Мало того, что Грузия давала Врангелю людей. Она обеспечивала его, кроме того, необходимейшими для ведения войны материалами. С конца 1919 г. и до ликвидации Врангеля Грузия доставляет ему из своих запасов уголь, нефть, авиационный бензин, керосин, машинное масло. Заключение в мае 1920 года договора с Советской Россией не приостанавливает этой работы. Она ведется только чуть-чуть более прикрыто, через так называемых "частных лиц". 8 июля Батум, находившийся фактически в руках Англии, переходит в руки меньшевистской Грузии. Но после этого батумский порт продолжает работать на Врангеля. Обо всем этом в свое время с полной точностью доносила наша миссия, и ее донесения лежат сейчас перед нами*. Документы, найденные впоследствии в Батуме, Тифлисе и в Крыму, целиком подтверждают эти донесения, устанавливают названия пароходов, качества военных грузов, имена подставных лиц (напр., известного кадета Парамонова). Важнейшие извлечения из найденных документов уже опубликованы, опубликование других предстоит в ближайшем будущем.
/* Приводим для примера одно из таких донесений, помеченное 14 июля: "В начале прошлой недели в Крым ушли следующие суда, нагруженные военным имуществом: "Возрождение", "Донец" и "Киев". 7 ушли: "Маргарита" со снарядами, патронами и автомобилями, "Жаркий" с патронами и подводная лодка "Утка". На этих судах выехало более 2.000 человек добровольцев и официальное представительство добровольческой армии во главе с генералом Драценко", и пр., и пр., и пр.

Можно попытаться возразить одно: Грузия не выставила в помощь Врангелю своей собственной армии. Но она и не могла этого сделать: чисто-партийная Народная Гвардия была слишком малочисленна и едва справлялась с охраной внутреннего порядка. Национальная же армия до конца оставалась фиктивной величиной: ее полусформированные части были политически ненадежны и небоеспособны. Таким образом, меньшевистское правительство не сделало в пользу Врангеля того, чего оно позже оказалось не способно сделать в свою собственную защиту: выставить в поле вооруженную силу. Но, за вычетом невозможного, оно сделало, по-видимому, все. Можно сказать без преувеличения, что меньшевистская Грузия создала врангелевскую армию. Те 30 тысяч отборных офицеров, унтер-офицеров и бойцов-казаков, которые были из Грузии доставлены в Крым, сжигали за собою все корабли и дорого продавали в боях свою жизнь. Без них Врангель вынужден был бы эвакуироваться из Крыма еще в течение лета. С ними он до конца года упорно боролся и временами наносил нам тяжкие удары. Ликвидация Врангеля потребовала больших жертв. Сколько тысяч рабочей и крестьянской молодежи легло на обширном секторе, заканчивающемся узким Перекопским перешейком!*216. Без Грузии не было бы армии Врангеля. Без Врангеля, может быть, не выступила бы Польша. А в случае ее выступления нам не пришлось бы раздваивать свои силы, и рижский мир выглядел бы иначе: он во всяком случае не отдавал бы миллионы украинских и белорусских крестьян польским помещикам. Крым был для грузинских меньшевиков соединительным звеном с империалистами Запада - против фанатиков Востока. Это звено обошлось нам во много тысяч жизней. Их ценою правительство Жордания купило юридическое признание независимости своей республики. По нашим расчетам, оно слишком дорого заплатило за такой дешевый товар.

Лицом к юго-западу в течение 1920 г. Советская Федерация била правым кулаком на запад, по главному врагу, по буржуазной Польше; левым кулаком - на юг, по Врангелю. Не в праве ли она была, зная все приведенные выше факты, ударить каблуком Грузию по ее меньшевистской голове? Разве это не было бы актом законной революционной самообороны? Разве право национального самоопределения равносильно праву безнаказанно причинять ущерб? Если Советская Россия не ударила в течение 1920 г. по меньшевистской Грузии, то не потому, что сомневалась в своем "праве" бить злобного, непримиримого, вероломного врага, а по соображениям политической целесообразности. Мы не хотели облегчать работу Мильерану, Черчиллю и Пилсудскому, которые стремились втянуть в войну против нас окраинные государства. Мы стремились, наоборот, показать этим последним, что, при известных условиях, они могут спокойно и уверенно жить бок о бок с Советской Республикой. Во имя приручения мелких республик, управляемых мелкими буржуа с очень толстыми черепами, мы не раз шли за эти годы на небывалые уступки, на чудовищные попустительства. Разве, чтобы взять самый свежий пример, карельская авантюра*217 финляндской буржуазии не давала нам все права на вооруженное вторжение в пределы Финляндии? Если мы на это не пошли, то не по формальным мотивам, которые были и остаются целиком на нашей стороне, а потому, что, по самому существу нашей политики, мы прибегаем к вооруженной силе лишь тогда, когда другого выхода действительно нет.
 

РАЗВЯЗКА

Питая Врангеля людьми и материалами, Грузия в то же время в течение всего 1920 года я