Москва, Терра, 1991	Николай Владиславович Вольский-Валентинов
Наследники Ленина доктрина правого коммунизма
В истории Советского государства есть особый, крайне интересный период, которому посвящено очень мало внимания в огромной, почти безбрежной литературе, относящейся к СССР. Начало этого периода - в 1924 г., конец или начало его конца - в середине 1926 г., а апогей расцвета - 1925 г. Это время явно и крепко отмечено влиянием "доктрины" правого коммунизма и первенствующей ролью Правых коммунистов в правящей государством группе.   Напрасны поиски какого-то сочинения, в котором в одном с исчерпывающей* полнотой было бы изложено то, что мы называем и имеем право назвать "доктриной правого коммунизма". В систематизированном виде она не существовала, и отдельные части ее нужно искать в ряде постановлений партии (например, решениях Пленума ЦК, решениях XIV конференции в апреле 1925 г., в газетных статьях, различных сборниках, речах руководителей партии). Нужно к этому прибавить, что доктрине Правых коммунистов и их влиянию сопутствовала особая общественная психология.   Без знания ее самая эта доктрина не может быть достаточно понята   Можно даже сказать, что эта доктрина не могла бы и пробовать слагаться, если бы в качестве предпосылки у правящей части коммунистической партии не зародилась бы указанная психология. С какими событиями связано появление этой психологии? В гармонии с общим взглядом на социалистическую революцию руководители компартии всегда считали, что основным условием успешности социалистического строительства в России является помощь международной революции, и, конечно, в первую очередь пролетарской революции в Европе.   Но в 1924 г., после поражения германской революции 1923 г., с полной уже ясностью обнаружилось, что на победу пролетарской революции в Европе в ближайшие годы никакой надежды нет. Вместе с этим как будто исчезла и возможность построения социализма в России. А такой вывод создавал в партии растерянность и неуверенность: какую же политику она должна вести, какое будущее стоит перед нею?   Из этого положения партию вывела статья Ленина "О кооперации". Она была написана еще 4 и 6 января 1923 г., но на нее сначала главари компартии не обратили почти никакого внимания, что подтверждается, в частности, и тем, что ее не спешили публиковать. Она помещена в газете "Правда" лишь 26 и 27 мая, после третьего удара паралича, поразившего Ленина. Не придавали ей значения ни в 1923, ни в начале 1924 г., и за нее обеими руками ухватились во второй половине 1924 г. именно потому, что полностью исчезли надежды на пролетарскую революцию в Европе.   Статья Ленина внесла огромное теоретическое успокоение в смятенную голову правящей верхушки. В явном противоречии с тем, что до сих пор принималось за непоколебимую истину, Ленин объявил, что в СССР есть "все необходимое и достаточное для построения полного социалистического общества. Есть диктатура пролетариата, есть социализация средств производства, есть союз с крестьянством и руководство им пролетариатом, не хватает только кооперирования, вовлечения в кооперацию всего населения, но "на хороший конец" достигнуть участия в кооперации всего населения можно "в одно-два десятилетия". При такой перспективе вопрос о пролетарской революции в Европе как условии успешности строительства социализма в СССР терял свою остроту.   Раз есть все необходимое для построения социализма - будем его строить в одной нашей стране, не считаясь с тем, что его нет еще в других странах и может быть скоро и не будет. Резолюция в этом смысле принята XIV конференцией партии, происходившей 27-29 апреля 1925 г., и признана "одним из важнейших документов партии". Но принята она не прямым решением конференции, а одобрением тезисов ЦК, предложенных Исполнительному комитету Коммунистического Интернационала, в которых с полемикой против Троцкого и ссылкой на Ленина декларируется, что в СССР возможно построение социализма без революции в Европе и без "государственной помощи" стран с пролетариатом во главе. Принимая "теорию построения социализма в одной стране", Правые коммунисты трактовали эту проблему с большим реализмом.   У Ленина она была поставлена догматично и метафизически   Говоря, что в СССР есть все необходимое для построения социализма, он прошел мимо нужных для этого объективных предпосылок, без всякого анализа естественных богатств, высоты экономического развития и техники. В заметках "О нашей революции", написанных 17 января 1923 г., и тоже, как и статья о кооперации, с большим опозданием помещенных в "Правде" лишь 30 мая, Ленин иронически говорит о тех "ученых господах", которые во власти старых шаблонов указывают на необходимость "объективных экономических предпосылок для построения социализма". В противоположность Ленину считая, что его фраза, по словам Рыкова, написана "больше всего для утешения партии", Правые коммунисты при постановке вопроса о построении социализма в одной стране находили, что нужно особенно считаться с наличностью в стране объективных экономических предпосылок.   Подсчет этих экономических и технических предпосылок, будучи предметом обсуждений многих заседаний Политбюро уже в конце 1924 г. и начале 1925 г. дал, как и нужно было ожидать, очень неблагоприятную картину. Поэтому Зиновьев и Каменев высказали убеждение, что в СССР при ее огромной технической отсталости нельзя без помощи международного пролетариата и мировой революции построить социализма. Иную позицию заняли Правые коммунисты в Политбюро. Признавая, что отсутствие экономических и технических предпосылок делает построение социализма до крайности трудным, они устами Бухарина заявили, что ничего кроме социализма коммунисты все равно строить не могут и его будут строить, хотя для этого придется "плестись черепашьими шагами". Происходившие в это время споры и разговоры в Политбюро нигде не опубликованы, однако представление о них дает речь Бухарина на XIV съезде. "Мы, - говорил он, - не погибнем из-за нашей технической отсталости, мы будем строить социализм даже на нашей нищенской базе, мы будем плестись черепашьим шагом, а все-таки социализм построим. По этому поводу у нас и разгорелся спор на одном заседании Политбюро примерно ко времени XIV партийной конференции. Каменев и Зиновьев защищали ту позицию, что мы не сможем построить до конца социализм из-за нашей отсталости. Мы оспаривали со всей страстностью, что должны погибнуть из-за этой отсталости"1.   На это позднее Троцкий и его единомышленники (среди которых стали Зиновьев и Каменев) отвечали, что социализм в СССР, идя черепашьими шагами, никогда построить нельзя, так как пока не свергнут капитализм в Европе, он теми или иными способами, в особенности своим контролем мирового рынка, от которого всецело зависит СССР, в нем задушит и разложит социализм. Отрицая возможность без мировой революции построения социализма в одной стране, троцкисты (Пятаков, Преображенский) уже в 1925 г. начали изменять свою концепцию исключительно важным дополнением: если допустить, говорили они, что возможно построение социализма в одной стране, то для этого нужны не черепашьи шаги, нужно итти с максимальной быстротой, форсируя темпы строительства, напрягая все силы страны, стремясь "в минимальный срок нагнать, а затем и превзойти уровень индустриального развития передовых капиталистических стран". Так гласит решение XV конференции, происходившей 26 октября - 3 ноября 1926 г. Оно сделано уже под прямым влиянием троцкистской идеологии и могло быть принято потому, что доктрина правого коммунизма уже теряла влияние. Правые коммунисты в 1925 г. относились не только с недоверием, но с явной враждебностью к "форсированию темпов", так как, по их мнению, этот метод, уже примененный во время военного коммунизма, привел страну к катастрофическому положению, из которого пришлось выходить с помощью НЭПа. Отрицание Правыми коммунистами болезненных для страны "ускоренных темпов", приемов строительства революционными методами свидетельствовало о том, что в их психологии произошла очень большая перемена.   Они пропитались "реформизмом"   Правые коммунисты все время напоминали, что нужно следовать за последним заветом Ленина - "двигаться вперед неизмеримо, бесконечно медленнее, чем мы мечтали"2, "перестать нервничать, кричать, суетиться"3, твердо усвоить, что теперь нужны не "революционные приемы", а "действия реформистские" и "реформистский подход" к вопросу о строительстве социализма4. Кого мы имеем в виду, говоря о Правых коммунистах как создателях доктрины правого коммунизма? Конечно, это Бухарин. Из его заявления на XIV съезде мы знаем, что ему принадлежат важнейшие части решений XIV конференции, свидетельствующей о торжестве идей Правых коммунистов. Для всех, кто встал под троцкистское, а позднее под сталинское знамя, Бухарин - одиозная фигура. На XIV съезде партии Зиновьев говорил: "Бухарин хочет навязать партии свою точку зрения. Долг всех нас сказать - нет. Вокруг Бухарина теперь создается целая школа, пытающаяся затушевать действительность и отступить от классовой точки зрения"5. О том, что около Бухарина создалась особая "школа" (мы называем эту "школу" доктриной правого коммунизма), на том же XIV съезде говорил и Каменев: "Складывающаяся в партии теория, школа, линия Бухарина, не находившая до сих пор и не находящая теперь достаточно отпора - гибельна для партии. Молодежь, которая оформляется в школе Бухарина, представляла бы для нас величину мало интересную, если бы эта молодежь не получила фактически монополию на политически-литературное представительство партии, если бы фактически в руках этой школы не находилась вся наша печать и все политико-просветительные работы"6. Каменев был прав: около Бухарина, проникаясь доктриною правого коммунизма, тогда сложилась целая группа молодых "красных профессоров": это Марецкий, Стэн, Стецкий, Слепков, Астров, Гольденберг, Зайцев. Статьи и брошюры некоторых из них, особенно Марецкого, весьма удачно разъясняли и пропагандировали идеи правого коммунизма. Рыков - другая виднейшая фигура среди Правых коммунистов. Частичку их доктрины он ясно представил в своем докладе "О кооперации" на XIV конференции. Он несомненно преуменьшал свое значение, заявив, что "моя роль в кооперативной комиссии заключалась в том, чтобы собрать опыт мест и провести практические директивы в соответствии с общей политикой партии". Рыков был не только простым собирателем этого опыта. В освещение его он вносил и нечто свое, и оно было ценно, ум этого человека был трезвый, и у него было большое практическое знание экономических вопросов, приобретенное им сначала в качестве помощника Ленина на посту председателя Совета Народных Комиссаров, и после ухода Ленина заменившего его на этом посту. Есть основание утверждать, что идею построения социализма в одной стране он воспринял раньше других и раньше Бухарина, но оба быстро сошлись в том, что строить социализм в России будет очень трудно и в этом направлении быть может долго придется идти "черепашьим шагом".   Своим знакомым Рыков часто говорил, что после поражения Германской революции он отчетливо понял, что вера в революционный фейерверк в Европе должна быть оставлена, и что более, чем когда-либо, нужно проникнуться и руководствоваться следующими указаниями Ленина: "Нужно перестать писать "революцию" с большой буквы, возводить революцию в нечто почти божественное, терять голову, терять способность самым хладнокровным, самым трезвым образом соображать, взвешивать, проверять, в какой момент, при каких обстоятельствах, в какой области действия надо уметь действовать по-революционному и в какой момент, при каких обстоятельствах, в какой области действия надо уметь перейти к действию реформистскому". Эти слова находятся в статье Ленина "О значении золота", написанной им еще в ноябре 1921 г. В важности этого указания Бухарин полностью сходился с Рыковым. На XIV съезде партии, назвав приведенную цитату "великолепной", Бухарин, опираясь на нее, обосновывал переход с революционного метода на "мирно-организованный характер работы"7. Третьей выдающейся фигурою правого коммунизма был Ф. Дзержинский, хотя отнесение его в эту рубрику должно казаться огромной несообразностью очень многим, видящим в Дзержинском лишь грозного шефа ГПУ.   Но Дзержинский с февраля 1924 г. по июнь 1926 г. был председателем ВСНХ и на этом посту сказался руководителем индустрии, осуществляющим ее развитие с самым трезвым отношением к имеющимся в стране ресурсам, с бережным и внимательным отношением к нуждам сельского хозяйства, врагом "форсированных темпов" и всяких тяжелых обложений населения. О Дзержинском придется говорить еще в дальнейшем, сейчас только напомним, что он умер от разрыва сердца в июне 1926 г. после речи, произнесенной им на пленуме ЦК против троцкиста Пятакова, своего помощника в ВСНХ, и против Каменева, уже перешедшего на точку зрения левой троцкистской оппозиции. Полезно указать, что исчезновение Дзержинского и замену его Куйбышевым немедленно почувствовали все кадры, составляющие ВСНХ. Со смертью Дзержинского доктрина правого коммунизма оказывалась уже не ко двору, и стала замещаться другой, пропитанной иным духом. К трем только что указанным, всем известным, главным фигурам правого коммунизма нужно отнести еще четвертую   В большой истории коммунизма на нее не обращено никакого внимания, хотя тем, кто жил в СССР в то время и прикасался к происходящему за кулисами, известна большая роль этого лица в выработке доктрины правого коммунизма именно в области его отношения к крестьянству и сельскому хозяйству. Мы имеем в виду народного комиссара земледелия А. П. Смирнова. Его не следует смешивать с троцкистом И. Н. Смирновым, ни с представителем группы демократического централизма В. М. Смирновым, занимавшим одно время пост наркома земледелия.   Вечно на всех злобствующий Ю. Ларин с насмешкой говорил, что А. П. Смирнов создал свою ложную "теорию о зажиточном крестьянстве, чуждом эксплуататорских моментов". Смирнов действительно приложил много усилий, пытаясь укрепить в партии правильный взгляд на зажиточного трудового крестьянина. По его убеждению, только такой вид зажиточного мелкого буржуа и может принять при развитии сельского хозяйства "середняк", крестьянин, объявленный Лениным "центральной фигурой" сельского хозяйства. Мысли, развиваемые Смирновым еще в 1924 г., предвосхищали многое из того, что потом говорили Бухарин и Рыков. Его вклад в доктрину правого коммунизма нужно признать бесспорным8.   В число сторонников этой доктрины, но с значительно меньшим значением в ее разработке нужно отнести члена Политбюро Томского, Цюрюпу, большого помощника Ленина при проведении политики НЭПа, и Калинина, бывшего, особенно в первую половину 1925 г., под влиянием Рыкова, Бухарина и Смирнова, очень ревностным защитником идей правого коммунизма. Было бы упущением, если бы мы не указали, что весь 1925 г. в хвосте Правых коммунистов (это мы покажем на следующих страницах) шел генеральный секретарь партии Сталин и всегда, как тень, за ним идущий его помощник - Молотов (с декабря 1926 г. ставший членом Политбюро). доктрина правого коммунизма, признанная партией на XIV конференции, была тогда действительно господствующей.   Ни Сталин, ни Молотов никаких своих конструктивных взглядов и предложений не имели, а лишь с вариациями, чаще всего неудачными, повторяли то, что говорили Бухарин и Рыков. Каменев был близок к истине, когда заявил, что "тов. Сталин целиком попал в плен той неправильной политической линии, творцом и подлинным представителем которой является Бухарин"9. ---------------- Крайне любопытна защита Калининым Смирнова от нападок на последнего в статье в "Правде" от 8 апреля 1925 г. Калинин это сделал в речи на московском губернском съезде Советов (см. Известия, 15 апреля 1925 г). Четырнадцатый съезд, стр. 254. * * * Правые коммунисты пробовали дать и давали ответ на целый ряд крайне важных вопросов. Сумма таких ответов, как уже сказано, далеко не систематизирована, и все-таки ясно определяет, в какую сторону направлялись их взгляды, слагая то, что мы называем доктриной правого коммунизма. Но для определения ее нужна обязательно откинуть обволакивающий ее густой туман ходовых, вечно находящихся на языке партии коммунистических формул. доктрина правого коммунизма вроде ореха. Чтобы дойти до ее ядра, нужно скинуть с нее скорлупу. Построение социализма в одной стране вызывало необходимость не только восстановить разрушенное хозяйство, но и значительно его расширить, так как прежняя довоенная хозяйственная база была узка и слаба и на ней нельзя было воздвигнуть здание социализма. Если восстановление хозяйства требует средств, капитальных вложений, его расширение требует их еще больше.   Откуда взять эти средства, зная, что нельзя рассчитывать на их получение из-за границы?   Правый коммунизм отвечает на это: необходимые средства должны и могут быть привнесены процессом накопления, созданием прибавочной ценности (прибавочного продукта) внутри хозяйства СССР. Термин накопление, как увидим дальше, постоянный элемент в речах и статьях Правых коммунистов. Партия целиком его усваивает, но - это можно легко проследить - характер искомого накопления изменяется в зависимости от изменения политической атмосферы и постепенного падения влияния Правых коммунистов.   О процессе накопления Ленин и его эпигоны знали из первого тома "Капитала" Маркса, знали лишь то, что накопляющийся капитал создается всякого рода эксплуатацией рабочего. И можно почти с уверенностью сказать, что всякий раз, когда у марксиста вставал вопрос о накоплении, немедленно вставала в памяти знаменитая картина жестокого первоначального капиталистического накопления, изображенная Марксом в главе двадцать четвертой тома I его "Капитала".   Эта картина до такой степени заполнила мозг иных коммунистов, приобретая для них характер универсального во все времена действующего закона, что Е. Преображенский в статье, появившейся в 1923 г. в восьмой книге "Вестника коммунистической академии" стал доказывать, будто накопление, необходимое для строительства хозяйственной базы социализма в СССР, может и должно быть создано лишь методом первоначального капиталистического накопления.   Преображенский различал два рода могущих быть в СССР накоплений. Одно - это "социалистическое накопление, присоединяющее к функционирующим средствам прибавочный продукт, создаваемый внутри социалистического хозяйства". Другой род накопления, который он называет "первоначальным социалистическим накоплением", черпает свои средства "вне комплекса государственного хозяйства", выгребая их разными способами из деревни. Именно этот вид накопления с явной эксплуатацией мелких производителей Преображенский и считает необходимым для начального построения социализма10.   Что такова его мысль - в том нет сомнения   Вот что он пишет: "Такие страны, как СССР, должны пройти период первоначального накопления, очень щедро черпая из источников досоциалистических форм хозяйства. Задачи социалистического государства не в том, чтобы брать с мелкобуржуазных производителей меньше, чем брал капитализм, а в том, чтобы брать еще больше... Чем более экономически отсталой, мелкобуржуазной, крестьянской является та или иная страна, переходящая к социалистической организации производства, чем менее то наследство, которое получает в фонд своего социалистического накопления пролетариат данной страны в момент социальной революции, тем относительно больше социалистическое накопление будет вынуждено опираться на части прибавочного продукта досоциалистических форм хозяйства. Мысль, что социалистическое хозяйство может развиваться само, не трогая ресурсов мелкобуржуазного, в том числе крестьянского хозяйства, является несомненно реакционной мелкобуржуазной утопией". Теория Преображенского, немедленно подхваченная Пятаковым и некоторыми другими троцкистами, вне этого небольшого круга ни в 1923, ни в 1924 г. внимания к себе не привлекала. Но когда в 1925 г. в связи с построением социализма в одной стране был поставлен вопрос о необходимости для этого накопления - теория Преображенского, с циничной ясностью указывающая, как и откуда оно может быть получено, не могла не стать предметом обсуждения. Правые коммунисты - это делает им честь - отнеслись к взглядам Преображенского с негодованием. "Эта теория, - говорил Рыков, - возмутительна. Преображенский нас убеждает, что социализм должен строиться методами первоначального капиталистического накопления. Можно ли придумать большее, чтобы смертельно скомпрометировать социализм? Нам трудно установить эквивалентность обмена между городом и деревней, индустрией и сельским хозяйством. К нарушению этой эквивалентности, к изъятиям доходов деревни нам неизбежно приходится прибегать, но это не должно быть высасыванием до последней кровинки из крестьянства, это не должно быть "пожиранием" деревни, о чем с такой настойчивостью говорит Преображенский. У него деревня только дойная корова для индустрии". Очень резкую критику этой теории дал Бухарин в вышедшей в 1925 г. брошюре "Новое откровение о советской экономике, или как можно погубить рабочекрестьянский блок". Взгляды Преображенского Бухарин называл "чудовищными", правильно указывая, что весь анализ Преображенского "построен по аналогии с периодом первоначального накопления капитала". Чего хочет Преображенский? - спрашивает Бухарин и отвечает: он хочет, чтобы, делаясь эксплуататором, "рабочий класс сидел верхом на мелких производителях". Подобную критику теории Преображенского дали и молодые профессора из "школы Бухарина" и с этой же теорией боролся в ВСНХ Дзержинский, выступая против своего помощника Пятакова, в согласии с Преображенским желавшего получить накопление с помощью самых невыгодных для крестьянства высоких цен промышленности.   Необходимо сказать, что в 1925 г. Сталин тоже отвергал теорию Преображенского, заявляя, что она "не имеет ничего общего с взглядами партии". Через четыре года теория Преображенского была полностью и в еще более чудовищном виде усвоена Сталиным и сделана основным законом генеральной линии партии. Накопление капитала, строительство социализма в одной стране с помощью пятилетних планов Сталин базировал на "дани" (это его слова), взимаемой жесточайшими мерами с крестьянства. На это 9 февраля 1929 г. Бухарин, Рыков и Томский в декларации, обращенной к Центральному Комитету, заявили, что провозглашенная Сталиным линия "есть политика военно-феодальной эксплуатации крестьянства" и категорически ими отвергается"11.   Мы видим, что Правые коммунисты последовательно придерживались позиции, на которую они встали в 1925 г., негодованием отбросив теорию Преображенского. Они прекрасно знали, что без накоплений, без инвестиций капитала, без капитальных затрат нельзя двинуть развитие хозяйства, но они желали, чтобы накопление капитала не носило характер беспощадной эксплуатации крестьянства и мелких производителей и не приводило к тяжелому понижению уровня потребления всего населения. Взгляды Правых коммунистов в этой области, неоднократно излагаемые на протяжении 1925 г., в частности представлены в статье Марецкого в номере 18 журнала "большевик" (1926). Критикуя троцкистскую оппозицию, Марецкий писал: "Линия, которой придерживается в своей промышленной политике партия, состоит в том, чтобы планомерно и систематически развертывать и тяжелую, и легкую промышленность, растущую долю средств обращать на производство капитальных затрат, нужных для ускорения темпа индустриализации, но так, чтобы при этом происходило необходимое расширение производства предметов потребления. И. О декларации Бухарина, Рыкова, Томского, направленной в ЦК, в печати известно из речи Сталина о "Правом уклоне в ВКП" на пленуме ЦК в апреле 1929 г. В отчете о ней, напечатанном в 1929 г., в газетах нет указания Правых коммунистов, что политика Сталина есть "военно-феодальная эксплуатация крестьянства". Нет ее и в отчете об этой речи, напечатанном в 1932 г. в IX издании "Вопросов ленинизма" Сталина. Она появилась много позднее, когда в речи Сталина было восстановлено более 30 страниц текста, которые не были в свое время опубликованы в печати. В этом полном виде речь Сталина приведена в одиннадцатом издании "Вопросов ленинизма", вышедших в 1952 году. Расширять капитальное строительство за счет снижения производства предметов потребления мы не можем   Это означало бы ускорение темпа индустриализации ценою снижения жизненного уровня трудящихся масс". Не нужно забывать, напоминает Марецкий, "чем выше нормы накопления, тем ниже нормы потребления". Накопление, необходимое для развития хозяйства, требуя роста производства, должно, по мнению Правых коммунистов, сопровождаться тем, что они называли "развязыванием товарооборота". В резолюции XIV конференции, написанной Бухариным, есть следующее место: "Необходимо развязывать хозяйственный оборот во всех отраслях хозяйства, в том числе и деревни. В результате более быстрого товарооборота будет расти и темп накопления во всем народном хозяйстве, и все больший абсолютный и относительный рост социалистических элементов хозяйства"12. Бухарин и его единомышленники указывали, что огромным, вреднейшим препятствием "развязывания" товарооборота являются все еще неизжитые в стране взгляды, пережитки, методы военного коммунизма. Крайне резкое, враждебное отношение к военному коммунизму является одной из самых существенных черт правого коммунизма. У Бухарина, бывшего в начале революции виднейшим "левым" коммунистом, апологетом и теоретиком военного коммунизма, вражда к нему, видимо, больше, чем у других, и носит страстный характер. Сталин позднее говорил, что от чрезвычайных мер военного коммунизма Бухарин "убегает как черт от ладана"13.   В речи 17 апреля 1925 г. Бухарин требовал "искоренить", вырвать все корни военного коммунизма: "Настоящую хозяйственную политику победоносный пролетариат может вести только при условии развернутого хозяйственного оборота. Но развитие товарооборота возможно лишь при искоренении остатков военного коммунизма в административно-политической работе". Проводя взгляды Правых коммунистов, резолюции Пленума ЦК в апреле 1925 г., XIV конференции и XIV съезда в декабре 1925 г. требуют искоренить, покончить с приемами, с духом военного коммунизма: "Необходимо решительное устранение пережитков военного коммунизма в деревне, прекращение борьбы административными мерами против частной торговли кулачества, противоречащих допускаемому в условиях НЭПа развитию рыночных отношений в стране". "Необходимо действительное устранение всяких административных препятствий, тормозящих рост и укрепление крестьянских хозяйств, в том числе и зажиточных их слоев". "Развитие крестьянского хозяйства и растущая культурно-политическая активность крестьянства приходят в противоречие с остатками военного коммунизма". "Необходим смелый и решительный переход на линию революционной законности и искоренения остатков военного коммунизма в административно-политической работе". "Одобряя решения ЦК о материальной помощи бедноте (в деревне) и организации групп бедноты, XIV съезд подчеркивает, что здесь не может быть и речи ни о возврате к комитетам бедноты, ни о возврате к системе нажима периода военного коммунизма и практике раскулачивания. Съезд еще раз подчеркивает, что нельзя в настоящих условиях укреплять диктатуру пролетариата методами военного коммунизма и административного нажима"14. Может показаться, что в этих призывах Правых коммунистов нет ничего нового, что они только простое продолжение мероприятий, которые Ленин вводил, переходя к НЭПу, и недостаточно энергично и последовательно проведенные, они оставили в стране, особенно в деревне, "пережитки" военного коммунизма.   В действительности идейная позиция правых коммунистов гораздо сложнее   Из-за того, что их психология, под влиянием ряда причин, стала более "реформистской", у Правых коммунистов отрицание насильственной политики военного коммунизма сильнее, чем у Ленина, что не мешает им, как и всем другим, постоянно на него ссылаться. Рекомендуемый Лениным "реформистский" метод внедрился в сознание Правых коммунистов, и ими усвоен, конечно, более глубоко, чем этого желал бы Ленин. Часть своей прежней революционности они несомненно потеряли, и Сталин в 1928-29 г., указывая на это, был прав, называя их оппортунистами, покинувшими непримиримо-насильственную политику диктатуры пролетариата. С точки зрения Сталина реформизм правых коммунистов - величайшее, достойное смертной казни преступление. Но Россия не испытала бы многих постигших ее ужасных несчастий, если бы ее повели Правые коммунисты, а не Сталин. У Правых коммунистов есть и другое важное расхождение с Лениным. Будучи несомненным, оно все-таки не высказано ими в достаточно законченной и отчетливой форме. Нужно напомнить, что из системы военного коммунизма Ленин уходил поневоле, по принуждению, ибо для выхода из экономической катастрофы не было другого пути, кроме НЭПа. Это отнюдь не означало его отрицания системы военного коммунизма. На IX Всероссийском съезде Советов в декабре 1921 г. опыт военного коммунизма он назвал "великолепным, высоким, величественным, имевшим всемирное значение"15. С внешней, формальной стороны в этом опыте было все, что соответствовало господствующим среди марксистов-коммунистов понятиям о социалистическом строе. Он вел к устранению денежной системы, прекращению купли и продажи, к уничтожению товарного обращения и введению централизованного государственного распределения продуктов. Когда Правые коммунисты, настаивая на развязывании товарооборота, считали это "настоящей политикой победоносного пролетариата" и в сжатии, в препятствиях, уничтожении товарооборота видели самую неприемлемую, вредную сторону военного коммунизма, - они впадали в противоречие с обычным у Ленина, у всех других и раньше у них самих представлением о социализме.   Государственному распределению товарной продукции они противопоставляли развязанный товарооборот, а в области потребления это означало свободу потребления, возможность выбора предметов потребления, а не назначения их потребителю согласно государственным планам и нарядам. Для Ленина введение купли и продажи, обращения товаров, уход от системы военного коммунизма был вынужденным, но явным отступлением от идеала. Переход от распределения к торговле для него был уходом от социализма к капитализму. НЭП в его глазах есть "отступление", которому он стремился придать возможно меньший размер.   Иная точка зрения у правых коммунистов. По убеждению Бухарина, "НЭП вовсе не есть сплошное отступление; развитие НЭПа вовсе не есть попятный ход красного пролетарского рока. Мы можем сказать наоборот, что мы наступаем на рельсах новой экономической политики"16. Такого же взгляда придерживался Рыков и его же проводила вся "школа" Бухарина. "НЭП, - писал Гольден-берг, - не есть отступление. Новая экономическая политика нас не отдалила от социализма, а приблизила к нему. Если бы мы в 1921 г. перехода к НЭПу не совершили, рабоче-крестьянский союз был бы взорван и могла бы погибнуть пролетарская диктатура. Проведение НЭПа было не только необходимостью, но шагом вперед к социализму". Так, под навесом и прикрытием общих грозных слов о диктатуре пролетариата, происходила весьма серьезная ревизия прежних надуманных, идущих чуть не со времен Т. Моора представлений о социализме. Но ревизия не была достаточно осознанной, ибо будь она до конца осознана, стало бы ясно, что "искоренение" методов духа военного коммунизма с одновременным "развязыванием товарооборота" как политики "торжествующего пролетариата" приводило к новой концепции, новому представлению об экономической основе социализма. Нам уже приходилось говорить в другом месте, что Политбюро не хотело печатать статью Ленина "Как нам реорганизовать Рабкрин", написанную им 23 января 1923 г. Однако два года спустя один из тезисов этой статьи в виде несколько измененном и дополненном стал весьма важной частью доктрины правого коммунизма.   Ленин писал: "В нашей Советской Республике социальный строй основан на сотрудничестве двух классов: рабочих и крестьян, к которому теперь допущены на известных условиях и "нэпманы", т.е. буржуазия"17. Подхватывая указание Ленина, Бухарин дал ему следующее оформление: "По отношению к белогвардейцам, буржуазнопоме-щичьим слоям и их остаткам функция диктатуры состоит в подавлении и только в подавлении. Иным является отношение пролетариата и его государственной власти к новой буржуазии, которая при данном соотношении общественных сил является общественно необходимым слоем, выполняющим в известной мере, в известных пределах, в известном отрезке времени общественно полезную работу. Частный капитал не отрубается механически одним взмахом революционного меча, он преодолевается в процессе хозяйственной борьбы на основе роста наших государственных учреждений"18. Мысль Бухарина представляется более ясной, если взять то, что он говорил 17 апреля 1925 г. на московской губернской конференции: "Развитие мелкобуржуазных хозяйственных стимулов надо поставить в такие условия, чтобы они нам помогали и мы им помогали и чтобы в то же время укреплялось наше хозяйство. Мелкая буржуазия сейчас может быть вдвинута в такие рамки, что вместе с нами будет участвовать в социалистическом строительстве". Брошюра "Путь к социализму" дополняет только что сказанное: "Основная сеть наших кооперативных крестьянских организаций будет состоять из ячеек, врастающих в систему наших общегосударственных органов и становящихся звеньями единой цепи социалистического хозяйства". Из приведенного видно, что главнейший теоретик Правых коммунистов Бухарин полагал, что мелкая буржуазия при известных условиях может участвовать в социалистическом строительстве. В томах, представляющих "Коммунистическую партию в резолюциях съездов, конференций и пленумов ЦК", в седьмом издании, появившемся в 1954 г., т.е. много лет спустя после казни Бухарина, можно найти (часть II, стр. 130) следующие слова: "XIV партконференция дала отпор попыткам бухаринцев противопоставить установке партии свою "теорию" мирного врастания буржуазии в социализм". Большая Советская Энциклопедия (1946 г., т. 53, стр. 324) тоже сообщает, что XIV конференция "дала решительный отпор капитулянтским теориям бухаринцев, начавших противопоставлять линии партии свою теорию мирного врастания буржуазии в социализм". Все это ложь и фальсификация, бессмысленно рассчитанная на то, что никто не будет знакомиться с решениями XIV конференции. Конференция никакого отпора бухаринцам не дала, наоборот, все их предложения и соображения одобрила. Пленум ЦК, заседавший за два дня до конференции, принял следующую резолюцию, внушенную Бухариным, Рыковым и Дзержинским. Она напечатана на стр. 123 второй части той самой книги (КПСС в решениях съездов, конференций и т.д.), которая измышляет о якобы "отпоре бухаринцам": "Облегчение существующего налогового обложения и устранение административных препятствий для частной торговли в деревне, чтобы правильными и исключительно экономическими мерами включить ее работу в общую товаро-проводящую цепь советской торговли". В форме, несколько отличающейся от приведенных выше цитат, здесь проводится все та же мысль, что мелкая буржуазия может оказывать пользу, быть не врагом, а спутником, даже участником социалистического строительства. Для этого нужно, чтобы мелкая торговая буржуазия работала не вне сети советской торговли, а была разными способами в нее включена. Такое отношение к мелкой буржуазии не могло бы иметь места, если бы у Правых коммунистов не создалась психология, о которой мы выше говорили, вызывавшая расположение к реформистским методам социалистического строительства, а вместе с их приятием толкавшая на все большее смягчение основного священного принципа всей коммунистической идеологии, т.е. классовой борьбы. В самом деле, если мелкая буржуазия несет или может нести общественно полезную работу, если она даже может быть включена в социалистическое строительство, если совершенно должны быть оставлены, "искоренены" из практики насильственные методы военного коммунизма, тогда, очевидно, не может быть и речи о ведении какой-либо обостренной классовой борьбы.   Бухарин, разумеется, не отрицает классовую борьбу, но он настаивает, что при изменившейся обстановке "обострение" классовой борьбы не должно иметь места, тем более в "форме вышибания зубов", которую, по словам Бухарина, проповедует Ю. Ларин. С Лариным полемизировал и Рыков на XIV конференции. "Частный капитал, который работает легально, преступным ни в коем случае не является"19. Он может быть "пособником социализма". Призывы Ларина вести против него обостренную классовую борьбу, по мнению Рыкова, являются лишь повторением речей, "которые в революционных кружках говорили в дореволюционное время". Позиция Бухарина в этом вопросе становится особенно ясной из его речи на XIV съезде. Критикуя книгу Зиновьева о ленинизме, Бухарин указывал, что "напрасно стали бы в ней искать такое принципиально важное место, как перемена лозунга гражданской войны на лозунг гражданского мира. А это важнейшая вещь для понимания всей тактики нашей партии. Меня поносили за эту ленинскую мысль и только тогда успокоились, когда я привел цитату". Зиновьев, продолжал Бухарин, приводит слова Ленина, призывающие к обострению борьбы с кулаками как кровопийцами и вампирами. "Тов. Зиновьев думает, что он на волостном сходе". Ведь приводимые им слова Ленин писал в 1918 г., а с тех пор все изменилось. Зиновьеву цитата о "кровопийцах и вампирах" нужна с целью внушить, что таким языком мы должны будем разговаривать не раз. А если мы должны будем так разговаривать не раз, то значит, должны будем организовывать крестовые походы в военно-коммунистическом духе. Между тем основная линия нашей партии заключается в том, что мы уничтожаем остатки военного коммунизма"20. Появление лозунга о гражданском мире говорит больше, чем что-либо другое, о политическом воздухе 1925 г.   Поэтому мы и имеем право говорить о нем как о периоде, занимающем в истории СССР особое место. Для 1925 г. чрезвычайно интересен и характерен следующий факт. В 1927 г. Сталин стал призывать к обостренному наступлению на "капиталистические элементы". В 1928 г. он считал нужным извлекать хлеб из деревни. В 1929 г. он слагал теорию о "дани" с крестьянства и "феодально-военной" его эксплуатации, одновременно доказывая (ссылками, конечно, на того же Ленина), что чем ближе будет страна подходить к социализму, тем беспощаднее, тем "ожесточеннее" в ней должна вестись классовая борьба. Со свойственной ему грубостью, с презрением говоря о Бухарине как теоретике, Сталин требует "расколотить" бухаринскую теорию о "потухании классовой борьбы", о "врастании кулаков в социализм", "глупую", "антимарксистскую" теорию, ставшую "знаменем правого уклона нашей партии". Но в 1925 г. теория этого "правого уклона" была знаменем партии. Пока Сталин не проникся идеями троцкистской оппозиции, он ничего не мог противопоставить доктрине правого коммунизма. Он плелся в хвосте Бухарина и самым вульгарным образом, как попугай, повторял его слова о недопустимости и ненужности "обострения классовой борьбы". Эту идею он считал тогда "гибельной" и взятой из "меньшевистской энциклопедии". 9 мая 1925 г. он сделал доклад о решениях XIV конференции активу московской организации. В нудном и сером докладе, опять и опять повторяющем, что если международный капитализм не помешает, то СССР построит социалистическое общество, можно найти весьма любопытные фразы. По его словам, "изменение международной обстановки", "отлив революции в Европе", "временная стабилизация там капитализма" диктуют в СССР "выбор наименее болезненных, хотя бы длительных путей для приобщения крестьянства к социалистическому строительству". Отсюда можно заключить, что если бы международное положение изменилось и в Европе началась бы пролетарская революция, следовало бы "приобщать крестьянство к социалистическому строительству не "длительными" мерами, а в ускоренном порядке, не избегая "болезненных" (для крестьянства) путей. В связи с. этими фактами, спрашивает Сталин, в чем теперь заключается основная задача партии в деревне?   Вот как он на это отвечает: "Некоторые товарищи, исходя из факта дифференциации деревни,приходят к выводу, что основная задача партии - это разжечь классовую борьбу в деревне. Это, товарищи, неверно. Это - пустая болтовня. Не в этом теперь наша главная задача. Это перепевы старых меньшевистских песен из старой меньшевистской энциклопедии. Главное теперь вовсе не в том, чтобы разжечь классовую борьбу в деревне. Главное теперь состоит в том, чтобы сомкнуться с основной массой крестьянства, поднять ее материальный и культурный уровень и двинуться вместе с этой массой по пути к социализму. Надо добиться того, чтобы крестьянское хозяйство было включено в общую систему советского хозяйственного развития. Но как включить крестьянское хозяйство в систему хозяйственного строительства? Через кооперацию кредитную, кооперацию сельскохозяйственную, кооперацию потребительскую, кооперацию промысловую. Сообразно с этим должен измениться и метод партийного руководства в деревне. У нас есть люди в партии, утверждающие, что коль скоро имеется НЭП, а капитализм начинает временно стабилизироваться, то наша задача состоит в том, чтобы провести политику максимального зажима как в партии, так и в государст-венном аппарате так, чтобы все скрипело кругом. Я должен сказать, что эта политика является неправильной и гибельной. Нам нужен теперь не максимальный зажим, а максимальная гибкость как в политическом, так и в организационном руководстве. Без этого нам не удержать руля при настоящих сложных условиях. Необходимо, чтобы коммунисты в деревне отказались от уродливых форм администрирования. Нельзя выезжать на одних лишь распоряжениях в отношениях к крестьянству. Чтобы руководить ныне, надо уметь хозяйничать, надо знать, понимать хозяйство. На одной лишь трескотне о "мировой политике", о Чемберлене и Макдональде теперь далеко не уедешь. У нас пошла полоса хозяйственного строительства. По-старому руководить нынче нельзя, ибо поднялась хозяйственная активность деревни. Руководит тот, кто насаждает в деревне кооперативную общественность". Отчет о его докладе был включен в его книгу "Вопросы ленинизма" и приведенные только что цитаты взяты из страниц 127-130 девятого издания этой книги.   В следующих после 1933 г. изданиях книги этого доклада уже нет   Сталин прятал то, что он писал и печатал раньше, когда, по правильному замечанию Каменева, находился "целиком в плену" бухаринской политики. В защиту теории смягчения, потухания классовой борьбы Сталин выступил и в речи 9 июня, отвечая на вопросы студентов Свердловского университета. Он говорил, что есть в деревне три "фронта", где может происходить, но не должна иметь места классовая борьба: "Первый фронт таков: крестьянство в целом, покупая изделия промышленности и сбывая продукты своего хозяйства в города рабочим, предпочитает получать фабричные изделия по возможно дешевым ценам, а сбывать свои продукты по возможно дорогим ценам. Равным образом крестьянство хотело бы, чтобы не было вовсе сельскохозяйственного налога, или чтобы он был доведен до минимума. Здесь, несомненно, противоречие между желанием крестьянства и интересами пролетариата и пролетарского государства. Следовательно, здесь почва для возникновения между ними классовой борьбы. Но следует ли из этого, что мы должны разжечь на этом фронте классовую борьбу? Нет, не следует. Наоборот. Из этого следует лишь то, что мы должны всячески умерять борьбу на этом фронте, регулируя ее в порядке согласований и взаимных уступок, ни в коем случае не доводя ее до резких форм, до столкновений. На втором фронте выступает пролетариат (в лице советского государства), и кулачество. государство, желая придать сельскохозяйственному налогу резко выраженный подоходный характер, перекладывает главную тяжесть его на плечи кулачества. В ответ кулачество старается извернуться всеми правдами и неправдами и использует свою силу и влияние в деревне, чтобы переложить тяжесть налога на плечи середняков и бедноты. Кулачество, кроме того, закупает продукты у бедноты и середняков, собирает большие запасы, держит их у себя в амбарах и не выпускает их на рынок, для того чтобы искусственно взвинтить цены на продукты и довести их до уровня спекулятивных цен. Может показаться, что лозунг разжигания классовой борьбы (против кулачества) вполне применим к условиям борьбы на этом фронте. Но это неверно, совершенно неверно. Мы здесь также не заинтересованы в разжигании классовой борьбы, ибо мы вполне можем и должны обойтись здесь без разжигания борьбы и связанных с ним осложнений. Мы можем и должны держать в распоряжении государства достаточные продовольственные запасы, необходимые для того, чтобы давить на продовольственный рынок, когда это необходимо, поддерживать цены на приемлемом для трудящихся уровне и срывать таким образом спекулятивные махинации кулачества. Вполне возможно, что в некоторых случаях кулачество само начнет разжигать классовую борьбу, попытается довести ее до точки кипения, попытается придать ей форму бандитских или повстанческих выступлений. Но тогда лозунг разжигания борьбы будет уже не нашим лозунгом, а лозунгом кулачества, стало быть, лозунгом контрреволюционным. Возьмем третий фронт - действующими лицами здесь две силы - беднота и прежде всего батраки, с одной стороны, и кулаки, с другой стороны. Дело здесь идет об эксплуатации наемных и полунаемных со стороны кулака-предпринимателя, и мы не можем здесь заниматься политикой смягчения и умерения борьбы. Наша задача здесь состоит в том, чтобы организовать борьбу бедноты и руководить этой борьбой против кулачества. "Но значит ли, что мы тем самым беремся разжигать классовую борьбу? Нет, не значит. Разжигание борьбы означает искусственное взвинчивание и намеренное раздувание классовой борьбы. Есть ли необходимость в этих искусственных мерах теперь, когда мы имеем диктатуру пролетариата и когда партийные и профессиональные организации действуют у нас совершенно свободно? Конечно нет". Приведенные цитаты взяты из 156-160 страниц девятого издания "Вопросов ленинизма" Сталина. В изданиях после 1933 г. его доклад в Свердловском университете тоже исчезает. Он, вероятно, содрогался от стыда, что, находясь в плену у Бухарина, проповедовал в 1925 г. "гражданский мир". Но то, что он его проповедовал, показывает, какова была политическая атмосфера в то время. * * * Интересную, и нужно сказать, ценную часть право-коммунистической доктрины составляет ее "аграрная часть" - программа мероприятий в деревне. Как и многое другое, важное в доктрине правого коммунизма, эта программа находится в неоднократно нами цитируемых решениях Пленума ЦК и XIV конференции в апреле 1925 г. Но составляющие эту программу мероприятия даны не в упорядоченном виде, а сопровождаются заслоном из вороха обычных, затасканных коммунистических слов, призывов, формул и аграрную программу из них нужно извлечь. Приступим к этому занятию. "Основными экономическими задачами партии и советской власти в деревне в настоящий период являются подъем и восстановление всей массы крестьянских хозяйств на основе дальнейшего развертывания товарного оборота страны. Нашей задачей является всемерное содействие дальнейшему росту сельского хозяйства всей крестьянской массы и особенно внимательное отношение к еще очень значительной бедняцкой части деревни21. Дважды на одной странице повторенные слова о "всей массе крестьянства" указывают, что правый коммунизм, говоря о содействии росту крестьянства, имел в виду не одни бедняцкие и середняцкие слои деревни, а также слои зажиточные, из которых неизбежно "вырастает новая крестьянская буржуазия", "кулачество". И в этом уже было нечто новое. Но что такое "кулачество"? Вопрос о кулаке был всегда темным в коммунистической теории. Богатый крестьянин, практикующий ростовщичество, или, при наличности в его распоряжении большой земельной площади, ее обрабатывающий с помощью плохо оплачиваемых и изнуренных работой наемных батраков, может быть законно отнесен к кулакам. Но можно ли считать кулаком зажиточного крестьянина, с помощью членов своей семьи, не прибегая к наемному труду, обрабатывающему свыше 16 десятин земли? (По Ларину, это кулак). Можно ли кулаком считать зажиточного крестьянина, имеющего, опять-таки без наемного труда, предприятие, перерабатывающее сельскохозяйственные продукты или купившего такие сельскохозяйственные машины, которых нет ни у одного из его соседей в деревне? Такой крестьянин выделяется своим "богатством".   Где грань между ним и кулаком? От этого вопроса легко (и правильно!) ушел "всероссийский староста" М. Калинин в статье, помещенной 22 марта 1925 г. в "Известиях": "Говорить о кулаке как об общественном слое сейчас можно только в том случае, если считать, что всякий сельскохозяйственный предприниматель есть кулак, если по инерции военного коммунизма всякого исправного крестьянина считать кулаком. Кулак - это тип дореволюционной России. Кулак это жупел, это призрак старого мира. Во всяком случае, это не общественный слой, даже не группа, даже не кучка. Это вымирающие уже единицы". В конце 1925 г. такого рода заявления уже никто не осмелился бы сделать. Он был бы немедленно объявлен адвокатом кулаков и покровителем эксплуататоров бедноты. В марте 1925 г. слова Калинина, и это характерно для того времени, никакой бури в партийных кругах не произвели. Однако Пленум ЦК и XIV конференция без всякой полемики с Калининым в своих резолюциях оперировали с понятием о кулаке не как с "призраком старого мира", а как с существующей в действительности социальной единицей. При признании этого факта отношение к этому слою далеко не укладывалось в избитую старую формулу об очищении советской деревни от "кровопийцев и вампиров". Чтобы показать, как по-новому определялось отношение к кулакам, приведем три речи лиц с наибольшим политическим весом и авторитетом в партии. Начнем с председателя Совета Народных Комиссаров - Рыкова: "Хотя по вопросу о кулаке теперь диспутируют, кажется, решительно все, начиная с сельского схода и кончая губернскими комитетами и ЦК, для многих он остается неясным. Так, мне кажется совершенно неправильной попытка противопоставить зажиточного крестьянина кулаку. Вести дискуссию в таком разрезе значит заниматься схоластикой. Точной грани между ними провести невозможно. Наше отношение к кулаку должно строиться по аналогии к частному капиталу в городе, в торговой и промышленной сфере. Административными мерами мы не должны бороться с частным капиталом. Взаимодействие между государством и частным капиталом складывается на почве экономического соревнования, конкуренции. По этому же типу отношений должно складываться и наше отношение к буржуазному слою в деревне. Необходимо прекратить зажим этого слоя. Ограничение, закрывающее совершенно двери в кооперацию этого слоя, должно быть отменено, но нужно принять меры, гарантирующие партию от перехода командных пунктов кооперации в руки буржуазного слоя деревни. При предоставлении условий для свободного накопления в кулацких хозяйствах увеличивается темп накопления во всем хозяйстве, быстрее возрастает общенациональный доход, увеличиваются материальные возможности реальной хозяйственной поддержки малоимущих бедняцких хозяйств, расширяются возможности уменьшения избыточного населения, того населения в деревне, которое не находит себе работы". Во второй речи, произнесенной Рыковым на XIV конференции, он опять говорил, что "хозяйственному подъему деревни препятствуют практикующиеся отношения к растущей сельской буржуазии". Нужно "устранить административные препоны к накоплению". "Нам не опасно развитие буржуазных отношений в деревне, мы сумеем использовать средства, отлагающиеся в растущем слое новой буржуазии", и направить их на поддержку бедняцких слоев деревни, а "о бедняках мы больше говорим, чем им помогаем". Настаивая на том, что деревня чрез кооперацию должна войти в общую систему советского хозяйства, Рыков еще раз указал, что от участия в кооперации не должны быть отстранены и кулаки, но в правлении кустарно-промышленной кооперации не может находиться крестьянин-скупщик ее изделий и продуктов; в потребительской кооперации нет места крестьянину-лавочнику; в кредитной кооперации - крестьянину, занимающемуся ссудой денег"22. А вот речь на ту же тему Молотова, главного помощника Сталина в секретариате Политбюро: "Нам не столько нужно гоняться за определением "кулака", сколько за тем, чтобы дать правильное определение, кого из крестьян ни в коем случае не должно относить к кулакам. Нужно обратить внимание на недопустимость причисления к кулакам середняка и старательного культурного крестьянина, по отношению к которому партия ведет линию поддержки их хозяйственного развития. Но при теперешнем развитии, при теперешней нашей политике на допущение рыночных отношений мы будем в известной мере допускать даже кулака. Мы допускаем развитие крепкого хозяйства, допускаем, по крайней мере на ближайший период, укрепление капиталистических элементов, т.е. кулачества. Борьба с кулацкой экономикой будет вестись не раскулачиванием, не арестами, не штрафами, а соответствующими мерами налоговой политики, политикой землеустройства, работою кооперации, которая в этом деле сыграет грандиозную роль". Два года спустя "сталинец" Молотов будет клещами вырывать из своей памяти слова об "укреплении капиталистических элементов, т.е. кулачества"   В 1925 г., как и Сталин, он шел за Правыми коммунистами, был во власти их доктрины, стремившейся не способами военного коммунизма, а реформистской системой мероприятий создать "накопление" в сельском хозяйстве и тем самым способствовать увеличению общего накопления и росту национального дохода. В речи Молотова есть еще и другие фразы, которые позднее он хотел бы считать непроизнесенными - резкий выпад против "бедняцкой точки зрения": "Среди коммунистов есть люди, стоящие на точке зрения, которая уклоняется от правильной партийной линии. Они переходят на бедняцкую точку зрения, заменяя ею нашу партийную позицию. Это находит себе выражение в неправильном определении задач сельскохозяйственной коллективизации, якобы могущей в наших условиях дать полное восстановление бедняцкой массы. Такая точка зрения насквозь пропитана бедняцкими иллюзиями и фактически не соответствует тому экономическому развитию, которое теперь идет и приводит основные массы середняков к кооперации. Нельзя скатываться к бедняцким иллюзиям о коллективизации широких крестьянских масс. Необходимо кооперирование крестьянских хозяйств и освобождение особенно коммунистов от всяких иллюзий, отвлекающих нас от правильных путей"23. Никто из коммунистов и тогда, и вообще никогда, конечно, не отрицал важности и желательности развития коллективных форм труда в сельском хозяйстве. Однако только что приведенные слова Молотова (в докладе, одобренном Политбюро ЦК), называющего "мысль о коллективизации широких слоев крестьянства" "бедняцкой иллюзией", убедительно показывают, насколько руководящая часть партии была в 1925 далека от политики коллективизации как своей основной задачи. Не пройдет и двух лет, как XV съезд партии (декабрь 1927 г.), освобождаясь от влияния правых коммунистов, объявит, что "основной задачей партии" должна быть поставлена "задача объединения и преобразования мелких индивидуальных крестьянских хозяйств в крупные коллективы". Правым коммунистам при этом была сделана чисто словесная и временная уступка: коллективизация "может происходить только при согласии на это трудящихся крестьян". К речам Рыкова и Молотова прибавим им предшествующую речь Бухарина на московской губернской конференции 17 апреля. Некоторые части этой речи мы уже цитировали. Она имела особо важное значение и стала главной мишенью нападок оппозиции. В большой речи Бухарина наиболее существенное таково: "У нас есть НЭП в городах, но нет настоящего НЭПа ни в деревне, ни в области кустарной промышленности. С той поры как наша промышленность стала укрепляться, наша политика должна изменяться в сторону уменьшения зажима, в сторону большей свободы оборота. Эта свобода нам не опасна. Нужно меньше административного воздействия и больше экономической борьбы. Надо бороться с частным капиталом не тем, чтобы закрывать его лавку, а чтобы производить товары более доброкачественные и продавать их дешевле, чем он. Развязывание экономического оборота нам в высшей степени выгодно. Развитие мелкобуржуазных хозяйственных стимулов надо поставить в такие условия, чтобы они нам помогали и мы им помогали и чтобы в то же время укреплялось наше хозяйство. Мелкая буржуазия сейчас может быть вдвинута в такие рамки, что вместе с нами будет участвовать в социалистическом строительстве. В деревне до сих пор еще сохранились отношения, существовавшие в период военного коммунизма. Зажиточная верхушка крестьянства и кулак боятся накоплять. Если крестьянин хочет поставить железную крышу - его завтра могут объявить кулаком и ему будет крышка. Если крестьянин покупает машину, то делает так, чтобы коммунисты этого не видели. Дело технического улучшения сельского хозяйства обставляется какой-то конспирацией. Проводится административный нажим на кулака, а середняк боится улучшать свое хозяйство, потому что рискует быть зачисленным в кулаки и попасть под этот самый нажим. Мы ведем такую нажимистую политику и по отношению к мелкой буржуазии другого порядка - кустарям, ремесленникам. Мы берем у них почти половину их продукции путем налогового обложения. Их работа делается невозможной и потому в деревне мы имеем людей, нигде не работающих. При таких условиях излишек там рабочего населения, аграрное перенаселение, не может рассосаться. Наша политика по отношению к деревне должна развиваться в таком направлении, чтобы раздвигались и отчасти уничтожались ограничения, тормозящие рост зажиточного и кулацкого хозяйства. Крестьянам, всем крестьянам, надо сказать: обогащайтесь, развивайте свое хозяйство и не беспокойтесь, что вас прижмут". Призыв "обогащайтесь", как бы копирующий сделанное почти за сто лет до него обращение Гизо к французской буржуазии, вызвал скрежет зубов в рядах противников правого коммунизма. Среди них была вдова Ленина Крупская, немедленно пославшая в "Правду" протест против лозунга Бухарина. Генеральный секретарь партии, в это время, как уже было показано, находившийся "в плену" теории правого коммунизма, запретил его печатать.   В сущности, ничего одиозного в призыве Бухарина не было   Правые коммунисты стремились создать "богатеющую" деревню, опираясь на которую, должна развиваться мощная индустрия - основная база социалистического строя. Такой правый коммунист, как Дзержинский, дрожал от негодования, слыша от Пятакова и других оппозиционеров, что "богатая деревня есть грозная опасность для строящегося социализма". "Это несчастье, - кричал Дзержинский на Пленуме ЦК в июле 1926 г., - что у нас есть государственные люди, боящиеся благосостояния деревни. Но можно ли индустриализировать страну, если со страхом думать о благосостоянии деревни?" То, что говорил Бухарин и после брошенного лозунга "обогащайтесь", последовательно и логично входит в систему его взглядов, а трезвость их вряд ли может быть оспариваема, если не быть зараженным военным коммунизмом.   "Развязывая хозяйственные возможности зажиточного крестьянина и кулака, - пояснял Бухарин, - мы получаем добавочные ценности, которыми сумеем помочь малоимущим хозяйствам. Надо добиваться, чтобы общая сумма национального дохода вырастала, и тогда не на словах, а на деле мы сможем помогать середняцким и батрацким элементам деревни. Есть товарищи (Бухарин имел в виду прежде всего Ларина), которые говорят, что если капитализм в деревне будет развиваться и кулак будет вести крупное хозяйство, то образуются новые помещики и нам придется проделать вторую революцию, какую-то добавочную революцию по деревенской линии. Я считаю это теоретически неправильным, практически бессмысленным. Если мы будем призывать деревню к накоплению и одновременно говорить, что через два года устроим вооруженную экспроприацию, никто ничего не будет накоплять. Если в буржуазных странах крестьянин с помощью своих кооперативных учреждений врастает в систему промышленной и банковской буржуазии, то в условиях рабочей диктатуры при существующих у нас отношениях власти к сельскохозяйственным учреждениям и при помощи национализации земли - мы чрез кооперацию приведем крестьянство к социализму. Мы не можем представлять себе дело так, что если нажать на колхозное строительство, то крестьяне быстро пойдут по пути объединения в колхозы. Колхозы мы несомненно должны поддерживать, но нельзя утверждать, что это есть столбовая дорога, по которой массы крестьянства пойдут к социализму. Мы должны тянуть крестьянство к социализму, цепляясь за его частнохозяйственный интерес. Кооперация должна привлекать крестьянина тем, что даст ему непосредственные выгоды. Если это кооперация кредитная, он должен получить денежный кредит. Если это кооперация по сбыту - он должен иметь возможность с ее помощью более выгодно продавать свой продукт. Если мы так поставим работу, то мелкий хозяйчик в конце концов неизбежно будет врастать в нашу государственно-социалистическую систему, так же как в капиталистических странах он врастает в систему капиталистических отношений. Эксплуатируя своих батраков, кулак накопляет, получает прибавочную ценность, получает деньги. В виде вклада он вносит их в кредитное товарищество или имеет дело с нашими банками. Мы получаем достаточные ресурсы в виде этих вкладов, и эти ресурсы пускаем в оборот так, как нам это выгодно, а не так, как нужно кулаку. Этими средствами мы можем кредитовать середняцкую кооперацию и тянуть середняцкую массу к хозяйственному подъему. Классовая борьба сразу не умрет, но капиталистические элементы, которые нарастают в деревне, не придется экспроприировать в процессе второй революции, как это некоторые думают (например, Ларин). Мы с известного периода начнем их медленно сводить на нет путем повышения хозяйств серед- • няка и бедноты, путем налогового обложения и, наконец, путем подведения в деревню новой технической базы. Есть ли тут ставка на кулака? Нет Нет ли тут проповеди обострения классовой борьбы в деревне? Тоже нет. Я совсем не стою за обострение классовой борьбы. Мы идем по линии дальнейшего продвижения и развития НЭПа, по линии изживания остатков военно-коммунистического периода, по линии большей свободы хозяйственного оборота". Три приведенные речи дают представление об общих принципах, социально-политических предпосылках, с которыми устанавливалась в 1925 г. "аграрная программа" Правых коммунистов. Многие части ее. конечно, можно найти в предложениях, ранее проводимых или возвещавшихся в годы предшествующие. Взятая же в целом, указываемая аграрная программа имеет особый вид, отличающий ее от программ предшествующих, например, XIII съезда и программ, за нею последовавших. Ее противники из лагеря оппозиции с раздражением говорили, что правые коммунисты в своем руководстве сельским хозяйством лишь повторяют Столыпина.   Преображенский прямо заявил, что аграрное развитие в Советском Союзе ничего нового по сравнению с дореволюционным не представляет: "Нить экономического развития верхних слоев нашей деревни идет по пути создания капиталистического фермерства. Прерванная революцией, это нить исторически снова взята и плетется"24. Утверждать, что аграрные мероприятия правого коммунизма проникнуты "всецело духом Столыпина" можно, лишь доводя до последней крайности полемический задор. Все же нельзя отрицать, что в серии мероприятий 1925 г. есть нечто действительно схожее с политикой Столыпина. Насаждая в деревне мелких собственников, Столыпин хотел покончить с революционным движением. У него кроме этой политической цели была и экономическая задача: создать прочное, прогрессирующее мелкое хозяйство, развитию которого при общинном владении препятствовали и принудительный примитивный севооборот, и переделы земли, убивающие у хозяев возможность беспрепятственно пользоваться обрабатываемым наделом. Землеустроительные работы, введенные Столыпиным, должны были выделять из общинной земли в частную собственность отруба, участки земли из одного цельного куска, и образовывать хутора - фермы на землях, купленных у помещиков Крестьянским банком и проданных крестьянам. Ленин, когда не занимался демагогией, прекрасно понимал значение мероприятий Столыпина.   В 1907 г. в книге "Аграрная программа социал-демократии" он писал: '' О программе Столыпина ни в коем случае нельзя сказать, что она реакционна в экономическом смысле. Столыпинская аграрная реформа ведет к техническому подъему земледелия. Насильственное раздробление общины законом 9 ноября, насаждение хуторов и субсидирование отрубов, это вовсе не мираж, как иногда говорят легкомысленные болтуны демократической журналистики. Это единственно возможный путь для капиталистической России, если не победит крестьянская аграрная революция". Схожесть с мероприятиями Столыпина обнаруживается, если взять из 12 мероприятий, составляющих, на наш взгляд, основу аграрной программы 1925 г., три   Условно поставим их первыми. 1. Начиная с конца 1917 г. и введения национализации земли не исчезали препятствия к образованию прочного индивидуального сельского хозяйства. Сначала шел захват и передел помещичьих земель, потом передел земель, купленных и арендованных прежде крестьянами, потом грабеж, учиняемый комитетами бедноты, наплыв в деревню из голодающих городов населения, требовавшего себе, согласно основному закону сельского хозяйства, выделения земли для пропитания. Постоянно шло и раздробление многосемейных хозяйств с помощью переделов, получивших уравнительно с другими надел, сообразный числу едоков в новообразующихся семьях.   2. Разделы и переделы настолько мешали хозяйственному развитию, что Земельный кодекс 1922 г., запретив перераспределение земли между селениями, стремился сократить частоту переделов внутри селения. Все-таки процесс переделов, столь характерный для прежней, старой общины, не прекращался, продолжая наносить громадный урон сельскому хозяйству. Программа 1925 г. решила ему положить предел следующим важным постановлением, в котором видна присущая Правым коммунистам забота содействовать накоплению: "В целях поощрения большего вкладывания накапливаемых крестьянами средств в обработку и удобрение земли для усиления интенсификации и повышения доходности необходимо решительно бороться с попытками частых переделов". Повышению производительности сельского хозяйства препятствует неорганизованное землепользование, отягчаемое разбросанностью земельных наделов, их чересполосицей, узкополосицей, длинноземельем. Внести сюда порядок и переход хозяйств к широкополосным земельным участкам, к многополью, к правильному расселению крестьянских хозяйств должна организация соответствующих землеустроительных работ. О них после революции говорилось и кое-что в этой области предпринималось; тем не менее землеустроительный хаос продолжался. Программа 1925 г. совершенно правильно требует "ускорения и улучшения землеустроительных работ". Для них предоставляется максимально-льготный кредит вместе с отпуском из государственного бюджета средств "на проведение бесплатных землеустроительных работ для бедняцких хозяйств". 3. Организованное землепользование должно иметь прочную форму, а таковой при индивидуальном владении хозяйства может быть хутор-ферма или отруб. Право свободного избрания формы землепользования как будто давал Земельный Кодекс 1922 г. Но право это фактически не проводилось в жизнь, сталкиваясь с отрицательным отношением к нему коммунистической правящей верхушки, местных органов власти и деревенских организаций бедноты. Все эти инстанции видели в хуторах и отрубах несовместимость с характером советского сельского хозяйства. Программа Правых коммунистов, убеждаясь, что в развитии сельского хозяйства имеют большое значение зажиточные крестьяне и кулаки, больше других тяготевшие к образованию отрубов и хуторов, пыталась изменить к ним отношение коммунистической партии. Она требует "не ставить административных преград для выделения на отруба и хутора, строго соблюдая право свободы выбора форм землепользования". Некая схожесть с мероприятиями Столыпина очевидна.   У Столыпина - борьба с земельными переделами и организация землеустроительных работ для насаждения прочных крестьянских хозяйств отрубов и хуторов. По этому же пути пошла и аграрная программа 1925 г. Этого Ленин не предвидел. Признавая мероприятия Столыпина "несомненно прогрессивными в научно-экономическом смысле", он все же считал, что они не для страны, сделавшей "советскую" аграрную революцию. Но при схожести велико и различие. Столыпин насаждал прочное хозяйство (и, конечно, не бесплатно) в виде частной собственности, мысля ее "навсегда" укореняющейся. Программа 1925 г. утверждала прочное индивидуальное хозяйство на национализированной земле, значит не в собственность и не на вечность, а до момента полной замены его комплексом разного рода развивающейся кооперации. Все же какую-то часть дороги к своему идеалу правые коммунисты делали параллельно Столыпину. Впрочем, очень скоро эта дорога была закрыта, так как менее чем через два года объединенный Пленум ЦК и ЦКК в октябре 1927 г., постановит: "ограничить практику выделения на отруба и особенно хутора, совершенно прекратить их в тех случаях, когда они ведут к росту капиталистических элементов". Это уже предвещало смерть и уничтожение отрубов и хуторов. Идеология правого коммунизма выветривалась. Печальная судьба постигла и производившиеся до сих пор землеустроительные работы, поскольку с их помощью устраивалось упорядоченное индивидуальное хозяйство. Коллективизация деревни, к которой начали стремиться с конца 1927 г., ни с какими перегородками внутри земли селений не считалась. Она сметала индивидуальное хозяйство, и землеустроительные работы, его устраивающие, теряли всякий смысл. Это был зря потраченный труд, зря потраченные на него средства. 4. Издавна в российской деревне существовали три группы - бедные крестьяне, средние и зажиточные. Бедные крестьяне, хотя и имели (сообразно их семейному составу) земельный надел, вели на нем ничтожный посев или совсем его не обрабатывали. Причиной тому было отсутствие рабочего скота, отсутствие необходимого инвентаря или занятие, как у кустарей, не сельским хозяйством, а каким-нибудь неземледельческим промыслом. Необрабатываемая ими земля, однако, не пустовала, не оставалась без обработки: бедные крестьяне ее сдавали в аренду своим односельчанам, имевшим инвентарь, лишний рабочий скот и повышенный рабочий состав в семье. Закон Столыпина давал тем, кто не был в состоянии или не хотел обрабатывать свой надел, право этот надел общинной земли продать. В течение 1908-1914 гг. свыше миллиона хозяев этим законом воспользовались, продав 3 690 000 десятин. В советской России после революции существовала, как и прежде, целая группа хозяйств, по указанным выше и другим причинам не обрабатывающих или лишь частично обрабатывающих полученный ими из национализированной земли надел. Но они не могли его сдать в аренду, ни тем более продать. Несмотря на то что существовали хозяйства, имевшие достаточную рабочую силу, рабочий скот и сельскохозяйственный инвентарь, очень желавшие обрабатывать пустующую землю, они не могли ее взять в аренду. Основной закон о земле, отменяя частную собственность на землю, заявлял, что земля не может быть ни продаваема, ни покупаема, ни сдаваема в аренду. Страна требовала повышенного производства зерновых хлебов, увеличения для этого запашек, посевов, была годная для этого земля, но она пустовала, а если вспахивалась и засеивалась, то, по выражению Бухарина, в порядке конспирации. Это было одно из уродливых явлений, которыми так полна советская жизнь. В 1922 г. на это обратил внимание Ленин, указав Всероссийскому Совету депутатов устранить уродство, но фактически ничто не изменилось, местная коммунистическая администрация, усердствуя более, чем правительство, не допускала аренды земель, видя в ней потакание ненавистным кулакам. Арендные сделки все-таки не прекращались, происходили келейно, так, чтобы о них не знали коммунисты. Программа Правых коммунистов одним ударом выводила страну из нелепого и вредного положения.   Она приказывала: "Дать по советской и соответственно по партийной линии твердые указания волостным и районным исполнительным комитетам о допущении более широкого пользования права сдачи в аренду крестьянам земли на срок не свыше 12 лет. Устранить препятствия к сдаче в аренду отдельным землепользователям неиспользованного земельного фонда крестьянских обществ с направлением доходов из этой аренды на нужды сельского волостного бюджета". На допущении права аренды особенно настаивал нарком земледелия А. П. Смирнов, лучше, чем кто-либо из людей ЦК знавший, к каким безобразиям вели конспиративные аренды. Закон об арендах вошел в жизнь ненадолго. В октябре 1927 г. Объединенный Пленум ЦК и ЦКК начал его изменять, постановив "сокращение площади земли, сдаваемой в аренду в тех районах, где она ведет к росту кулацких элементов, с допущением аренды лишь на срок не свыше 6 лет". Боязнь зажиточных крестьян, числившихся в разряде кулаков (а их преследование снова стало возрастать с конца 1926 г.) привело к тому, что они расторгали заключенные ими аренды. 5. Только что было сказано, что в деревне был многочисленный слой крестьян, не имеющих возможности вести обеспечивающее их пропитанием сельское хозяйство. В поисках средств они принуждались искать работу вне сельского хозяйства, а если в нем, то на положении наемного батрака. Рядом с ними существовали хозяйства, нуждавшиеся в горячую пору уборки урожая, а очень часто для спасения урожая при неблагоприятных метеорологических условиях иметь помогающую им дополнительную силу. Кроме того, при почти всегда существующей в сельском хозяйстве сезонной потребности в наемной силе, в ней была постоянная потребность у хозяйств зажиточных, и тех, кои именовались кулаками. Тем не менее, хотя это был урон для сельского хозяйства, наем рабочей силы, так же как аренда земли, был запрещен. Закон о земле, внушенный народниками, социалистами-революционерами, и в 1917 г. "украденный" у них Лениным, давал право пользования землею лишь лицам, желающим обрабатывать ее лично, своим трудом. Ленин, подымая вопрос об аренде, указывал, что параллельно с нею, должно быть допущено и применение наемного труда в сельском хозяйстве. Сделанные на этот счет постановления остались на бумаге. Наем батраков происходил в обстановке секрета, конспирации, бывшей особенно невыгодной для ищущей работы бедноты. Программа Правых коммунистов узаконила применение наемного труда, установивши одновременно кодекс труда, действительно охраняющий батраков от эксплуатации. Относящийся сюда Декрет совета народных комиссаров был опубликован 22 апреля 1925 г. Нужно ли говорить, что при изменившейся затем политической обстановке и преследовании кулацких хозяйств, последние, боясь обвинений в эксплуатации, стремились не прибегать к наемному труду, что приводило у ряда хозяев прежде всего к сокращению производства трудоемких культур. 6. На развитии сельского хозяйства крайне тяжело отзывалась бедность, изношенность, недостаточность сельскохозяйственного инвентаря, орудий, сельскохозяйственных машин. Снабжение ими деревни начало нарушаться с начала войны, т.е. с 1914 г., и полностью исчезло в годы военного коммунизма, гражданской войны и голода. Начавшееся при НЭПе производство сельскохозяйственного инвентаря развивалось медленно, инвентаря было мало, он был очень дорог и покупался крестьянами далеко не в том количестве, какого требовало сельское хозяйство. Программа 1925 г. поставила себе целью сразу улучшить это положение. Индекс промышленных цен, в том числе и на сельскохозяйственный инвентарь и орудия, был в то время равен приблизительно 220 (в 1913 г. - 160), т.е. цены в червонном исчислении были в два раза выше, чем в довоенное время. Смелым решением (тяжелым для сельскохозяйственного машиностроения) правительство установило цены на сельскохозяйственные машины по довоенному прейскуранту. При этом в целях полного удовлетворения крестьянского спроса на сельскохозяйственные машины оно признало необходимым наряду с максимальным расширением сельскохозяйственного машиностроения в СССР соответствующий ввоз сельскохозяйственных машин из-за границы. Это исключительно льготное снабжение деревни имело в виду лишь 1925 г., но срок такого снабжения был несколько удлинен. Его эффект был очевиден. Крестьянские покупки сельскохозяйственного инвентаря и машин сразу увеличились, и ни для кого на было тайной, что значительное число орудий и машин покупает зажиточное крестьянство и кулачество. Правые коммунисты, конечно, этого не боялись. С помощью лучшей техники они хотели иметь большую сельскохозяйственную продукцию, в частности для экспорта, от величины которого зависел импорт всего необходимого для расширения отечественной индустрии. Вырастающий на дрожжах идей троцкистской оппозиции сталинизм постарался и в этом вопросе изменить политику Правых коммунистов. В октябре 1927 г. - в этом году и месяце всяких зловредных решений - было постановлено "ограничить снабжение сельскохозяйственными машинами кулацких элементов, выработав для этого соответствующие нормы (уменьшение доли кулаков в общей сумме реализуемых машин, расплате наличными и т.п.)". Не нужно доказывать, и без того это ясно, что ограничение в снабжении сельскохозяйственными машинами хозяйств, являющихся их очень значительными покупателями (и на бедном и сером фоне деревни служащих как бы показным типом хозяйств) поучительным экономическим примером, отражалось на ходе развития всего сельского хозяйства. Боясь нажима на них, обвинений в эксплуатации батраков, многие хозяйства уменьшали применение наемного труда с мыслью заменить его машинами, но когда ограничивалось применение и машин, наиболее хорошо поставленные хозяйства начинали терять свою силу, и сельское хозяйство от этого деградировало. 7. Забота о развитии сельского хозяйства составляла одну из доминантных идей правого коммунизма, искавшего способствующих ускорению этого развития всякого рода рычагов и мероприятий. Зная, что крестьяне платят большие косвенные налоги и имеют" дело с "ножницами", невыгодным для них соотношением между ценами покупаемых промышленных изделий и продаваемых ими сельскохозяйственных продуктов, программа Правых коммунистов в 1925 г. хотела уменьшить тяжесть прямых налогов на кре стьян: "В целях облегчения процесса накопления в сельском хозяйстве, развития животноводства и технических культур, в целях облегчения крестьянства на путях обеспечения его отвечающими современным условиям и задачам сельского хозяйства инвентарем, машинами, племенным материалом, культурными семенами, нужно с будущего года значительно снизить общий размер сельскохозяйственного налога, доводя его контингент до 280 млн. рублей. Этот налог следует улучшить, устранить неправильное распределение налоговой тяжести между плательщиками и поставить размер налога в полное соответствие с мощностью хозяйств и условиями и особенностями сельскохозяйственного промысла". Никакого уменьшения общей налоговой тяжести не могло быть, если, понижая сельскохозяйственный налог, одновременно повышать другие формы обложения. Именно это и случилось. Крик оппозиции, что деревня "богатеет", обгоняя в этом отношении "пролетарский город", что кулаки накопляют огромный капитал, привел к тому, что в апреле 1926 г., ровно через год после только что сделанного обеща ния снизить обложение, Пленум ЦК, отступая пред оппозицией, декретировал: "полное освобождение от налога малоимущих групп" и "усиленное обложение зажиточных и кулацких слоев". В дополнение к прежним статьям обложения стали привлекаться все остальные источники доходов -- пчеловодство, садоводство, огородничество и т.д. Общая сумма налога, падающего на сельское население, с 347 миллионов рублей в 1925 г. возросла в 1926 г. до 496 млн. руб., а в 1927 г. до 759 млн. руб.25. Привлечение к обложению прежде неучитываемых статей законно, и уже вполне справедливо освобождение от налога маломощных групп. Но что уже несправедливо с точки зрения экономической, это то, что за три года (1925-27 гг.) произошел рост на 119% общего обложения, причем главная тяжесть его была перенесена на верхушку, составляющую не более 8% общего числа крестьянских дворов, а доходы этих дворов, разумеется, не поднялись на 119%.   8. Характеризуя программу Правых коммунистов, нельзя не отнести в ее актив борьбу с варварской жестокой прак тикой взимания налогов. Полагая, что "умеренная пеня по просроченным налоговым платежам вполне обеспечивает интересы казны", Правые коммунисты требовали "исклю чить из практики взимания налога аресты и прочие админи стративные меры, не указанные в законе", часто приводя щие к полному потрясению хозяйства. В виду "обеспечения целости и сохранности хозяйства", они настаивали на со ставлении "перечня предметов домашнего обихода, орудий и сельскохозяйственного инвентаря, жилых и служебных строе ний, не подлежащих продаже для покрытия налога, причи тающегося с неисправного плательщика". Экономическое и гуманитарное значение подобного требования станет осо бенно ясным, если знать, что при взимании налогов местные власти доходили, по признанию даже Сталина в 1925 г., до величайших безобразий. Бывали случаи, когда у крестьян в качестве наказания за просрочку налога разрушался, сно сился амбар, а с избы снималась крыша26. "Кустарная промышленность, промыслы и ремесла имеют и будут иметь еще долгое время чрезвычайно важное значение в общей экономике СССР". Это убеждение правых коммунистов несомненно было правильным. Кустарная про мышленность давала и могла давать городу и особенно де ревне значительную и разнообразную продукцию (обувь, шубы, чулки, носки, металлические изделия, бондарное производство, мебель, экипажи, телеги, войлочные изделия (валенки), канаты, шпагаты, веревки, столярные изделия и т.д). В 1913 г. считали, что в стране не менее 5 400 000 кустарей.   9. После революции их число сильно уменьшилось, и все-таки даже в 1928 г., по данным советской статистики, кустарей было 3 800 000. Кустарный промысел имел в деревне огромное значение. Он давал средства к жизни, был источником дохода масс избыточного населения, совсем не находившего себе применения в сельском хозяйстве или при ничтожном доходе от сельского хозяйства дополнявшего его промысловой работой. С 1919 г. советское правительство не выпускало из поля своего зрения кустарей, загоняя их в объединения, производя в этой области различные самые фантастические эксперименты. К 1925 г. оказалось, что кустари лишены избирательного права, что при ничтожности в советской России благ от этого права не было бы особым несчастьем, если бы за этим не следовало отнесение кустарей в разряд "нетрудовых элементов", иначе говоря, в разряд преследуемой "буржуазии". А такая квалификация кустарей приводила к положению, указанному Бухариным: у кустарей, как нетрудового элемента, налоговым обложением отнималась почти половина их продукции. Их работа в убыток становилась бессмысленной, они ее бросали, увеличивая "избыточное население" людей, желающих работать* ищущих средств к жизни и в то же время налоговым обложением превращающихся в неработающих. Нужно отдать честь правым коммунистам, уже в конце 1924 г. понявшим, что такое фантастически нелепое положение не может продолжаться. Отсюда решение XIV конференции: "Настоятельно необходимо отказаться от причисления к нетрудовым элементам трудовых кустарей. Организовать простейшие формы массового объединения кустарей". Выделить специальные средства на поддержание и развитие промыслов. "Установить тесную увязку промышленной кооперации с государственной промышленностью. Передавать промышленной кооперации заказы на изделия, необходимые для государственной промышленности и государственных органов. Включить в планы государственной промышленности программы снабжения кустарной промышленности". Никакой страсти к созданию кооперативных объединений кустари не проявляли, но организующаяся по-новому промысловая кооперация кустарей почувствовала улучшение своего положения, когда в силу указаний Правых коммунистов - председателя ВСНХ Дзержинского и его помощника в этом деле члена коллегии ВСНХ С. П. Середы - стала получать заказы от государственной промышленности и необходимые ей материалы и сырье. Судьба промысловой кооперации в правление Сталина известна. Как кооперация она исчезла. "Общие мастерские", в которых насильно сгоняли кустарей, превратились просто в фабрики. 10. В аграрной программе Правых коммунистов выдающееся место занимает ее кооперативная часть. В 1925 г., впервые после революции, делается попытка создать кооперацию сельскохозяйственную, несколько схожую с кооперацией довоенной и западно-европейской. То, что до сих пор называлось кооперацией, ничего общего с настоящей кооперацией не имело. Это были особые государственные органы власти, руководимые коммунистической партией. О том, какие экстравагантные эксперименты с кооперацией производило правительство, можно судить, например, по постановлению IX съезда партии в марте 1920 г: "Подчинить организации отдельных групп более зажиточных кустарей, объединенных по различным отраслям сельскохозяйственной и кустарной промышленности, органам потребительской кооперации, как охватывающей все рабочее и крестьянское население. Прекратить самостоятельное существование всех всероссийских центров сельскохозяйственной и производственной кооперации и произвести слияние их с Центросоюзом (Управление потребительской кооперации) на правах секции. Подчинение потребительской организации должно носить административно-политический характер, а в производственно-хозяйственном отношении сельскохозяйственная кооперация должна находиться целиком в ведении ВСНХ и Наркомзема". Последовательное проведение этих указаний, по мнению съезда, создает "новые кооперативные формы, отвечающие хозяйственным и политическим условиям диктатуры пролетариата и могущие в дальнейшем послужить основой организации снабжения населения на коммунистических началах''. Читая теперь такое постановление, просто недоумеваешь, как в голову могла придти подобная организационная абракадабра, как это могли называть кооперацией? XII Всероссийская конференция партии в августе 1922 г. "в целях обеспечения влияния пролетарских элементов в деревне на сельскохозяйственную кооперацию" требовала "в возможно близком будущем полного и организованного слияния колхозных объединений с общей сельскохозяйственной кооперацией". Как видим, эксперименты с так называемой кооперацией продолжались, и одна организац