Вообще-то Коля Иванкин был сталеваром. Работал на Ижорском заводе в городе Колпино, неподалеку от Ленинграда. Завод этот, основанный в Петровские времена, делал пушки. Но поскольку для деланья пушек нужно много стали, а со скрапом всегда хватало проблем, имелся на заводе и свой мартеновский цех, в котором из уральского чугуна варили собственную сталь.

Кто был хоть раз в мартеновском цеху, тому незачем совершать экскурсию в ад. Адская жара от вытекающего из печей расплавленного металла. Адские сполохи багрового огня – от него же. Адский дым и удушливый запах серы от горящего в печах кокса.

По доброй воле нормальный человек в таких условиях проводить свои дни не согласится нипочем. Но в 30-е годы ХХ века вся Россия была погружена в некое поле ненормальности, ориентирующее вполне нормальных людей в ненормальные стороны. В этом странном поле мартеновский цех выглядел не так уж плохо.

Лучше многих контор, в которых служилый люд, правда, не рвал жилы и обходился без респиратора, но зато и получал сущие гроши. Лучше армии, в которой ты переставал быть существом, наделенным свободой воли.

И самое главное – лучше лагеря, в который в те времена трудно было не угодить, что вполне резонно отмечала народная мудрость, призывавшая всех и каждого не зарекаться от сумы и тюрьмы.

Сталеварам хорошо платили

Сталеварам давали «бронь», то есть освобождение от призывов на действительную военную службу. Сталеваров не сажали – охотников на такую профессию, да и просто пригодных для нее по своим физическим данным персон никогда не было в избытке.

По всему тому крепко сбитый и неплохо соображающий питерский семиклассник Коля Иванкин покинул школу и пошел учеником на Ижоры, где через пару лет стал помощником сталевара, а еще через год – сталеваром.

Он уже недурно зарабатывал, для полной непотопляемости вступил в партию, обзавелся женой из хорошей семьи, жившей в собственном каменном доме, как вдруг все его карты спутала Финская война.

Вождь и учитель советского народа, договорившись с Гитлером о разделе Польских земель, счел, что теперь можно легко и просто, с разбега, прибрать к рукам и потерянную в годы Гражданской войны Финляндию.

В Ленинградском Особом военном округе началась повальная мобилизация. Отменили отсрочки от призыва не только сталеварам, но даже студентам Горного и Корабельного институтов. Не помогло даже то, что родная тетка Колиной жены подрабатывала уборщицей в райвоенкомате, и не только уборщицей.

Но то ли эта тетка наворожила, то ли просто так легли карты, только в Красной Армии Коле Иванкину редкостно повезло, причем повезло вдвойне.

Во-первых, он попал не в пехоту, не в танковую часть и даже не в полевую артиллерию на лошадиной тяге, а в перевозимые грузовиками войска противовоздушной обороны.

А во-вторых, как владельцу партбилета, что в те времена среди простого народа, не начальства, было уже немалой редкостью, Коле Иванкину навесили в петлички четыре металлических, покрытых красной эмалью, треугольничка, в просторечии – секеля, а на рукава гимнастерки и шинели нашили матерчатую, тоже красную, звезду, что сразу отличило его от армейских старшин, которые тоже носили четыре секеля в петлицах. [Секель - блатное название клитора]

Звезда на рукаве означала, что ее носитель принадлежит к политсоставу, которого в предвоенные времена расплодилось такое множество, что каждой зенитной батарее (стрелковой роте, кавалерийскому эскадрону, эскадрилье в авиации и кораблю на флоте), кроме замполита – офицера, полагался еще помполит – унтер, каковым и был аттестован Коля Иванкин.

Вообще-то помполиту, как, впрочем, и замполиту, делать в роте или на батарее было совершенно нечего

Ну, замполит, правда, каждое утро проводил часовую политинформацию – излагал своим, чаще всего заплетающимся, языком содержание последнего номера Красной звезды, после чего шел «снимать пробу» на кухню, а вечером, после отбоя, сочинял очередное политдонесение. Что же касается помполита, то он был кем-то вроде комиссара хозвзвода, то есть ошивался возле каптерки и кухни.

Но в самом начале войны, а точней, на ее третьем месяце, когда немцы перехватили все сухопутные дороги, связывавшие Ленинград с остальной страной, Коле Иванкину выпал шанс выйти в дамки.

Дело в том, что замполиту нашего полка поручили организовать транспортную связь с Большой Землей по Ладожскому озеру. И он забрал с собой своего любимца, нашего батарейного замполита москвича Колю Никифорова, веселого человека – балагура, картежника, бильярдиста и бабника, не пропускавшего ни одной вольнонаемной юбки. Через месяц после его отбытия с батареи на петлицах Коли Иванкина заместо четырех секелей появился один кубарь, что соответствовало воинскому званию «младший политрук».

В отличие от Коли Никифорова его частичный тезка и весьма частичный преемник веселостью и языкастостью не отличался, за юбки не цеплялся совсем, армейские газеты во время политинформаций не пересказывал, а просто читал, был домовит, и время, остававшееся от суеты вокруг котла и каптерки, тратил на совместное со старшиной обшаривание опустевших в блокаду окрестных домов и перетаскивание оттуда в батарейные землянки одеял, табуретов, вешалок, а главное – печек-буржуек и керосиновых ламп.

Однако сделать для батареи что-то особенное, пока она располагалась в Ленинградских пригородах – в Парголове и Лесном, на Ржевке и Пороховых, в Озерках и у Больницы Мечникова, – Коля Иванкин не мог и потому оставался у нас как бы в тени.

На первый план его выдвинул фронт

Летом 1942 года была предпринята первая попытка освободить Ленинград от вражеской блокады. Основной удар по кольцу фашистских войск, окруживших колыбель пролетарской революции, должна была нанести снаружи входившая в состав войск Волховского фронта Вторая ударная армия, оснащенная по последнему слову тогдашней военной техники – в том числе танками Т-34 и гвардейскими минометами Катюша.

Войскам же Ленинградского фронта предписывалось переправиться на Южный берег Невы в районе поселка «Невская Дубровка», западней Шлиссельбурга, захватить прибрежный плацдарм и удерживать его до подхода волховчан.

Ленинградцы свою часть задачи выполнили. Ночью переправились через широченную и очень глубокую в тех местах Неву и очистили от неприятеля прибрежную полосу шириной километра полтора и глубиной с полкилометра – на большее успевшим за короткую летнюю ночь переправиться через реку сил не хватило. С рассветом противник принялся всеми видами имевшегося у него оружия уничтожать зарывшихся в землю солдат-пехотинцев и снятых с кораблей Балтфлота матросов.

Их поливали автоматным, пулеметным, артиллерийским огнем, забрасывали гранатами и минами, а потом появились и пикировщики, сбрасывавшие полутонные фугаски, от которых не спасает никакой окоп. Но сделать это немецкие летчики смогли всего один раз. Во второй им пришлось сбросить бомбы, не долетев до «пятачка», – прямо перед собой они увидели огненные вспышки зенитных снарядов, выпущенных нашими 85-миллиметровыми пушками.

Как я уже упоминал, на передний план Колю Иванкина выдвинул фронт. Но это произошло не сразу, а после того, как на второй день боев, после гибели нашего комбата, обоих командиров взводов и трех из четырех орудийных расчетов, батарею принял капитан Кочетков, который, будучи на гражданке колхозным бригадиром, и в армии более всего ценил в людях хозяйственность. Рыбак рыбака видит издалека. Новый комбат с первого же взгляда распознал в своем замполите человека воистину бесценного.

Правда, первый самолет противника наша батарея сбила без помощи Коли Иванкина

Это был пикирующий бомбардировщик Юнкерс-87. Во время одного из налетов на батарею единственное оставшееся неповрежденным орудие единственным оставшимся снарядом угодило в подвешенную к пузу Юнкерса полутонную бомбу, и на нас еще несколько минут сыпались разлетевшиеся во все стороны самолетные клочья.

А в котлован к удачливым орудийщикам свалилась с неба оторванная рука немецкого пилота с часами на широченном запястье. К общему изумлению, часы продолжали тикать.

Но потом, ни до прибытия Кочеткова, ни после того, как он вступил в командование нашей батареей, сбить какой-нибудь вражеский самолет нам не удавалось полгода.

Три-четыре раза мы видели густой дымный хвост, тянувшийся за каким-нибудь «юнкерсом» или «хейнкелем», удиравшим после неудачной попытки бомбить «пятачок». Но во-первых, подбить не значит сбить. А во-вторых, кто именно подбил самолет, установить было невозможно, – мы ли, другая ли батарея, или даже кто-то с пятачка, с помощью личного оружия.

Тем не менее, к тому моменту, когда нас отвели в тыл, за нами числилась уже добрая дюжина сбитых и подбитых самолетов противника, за что капитан Кочетков был представлен командованием к Ордену Отечественной войны I степени.

За исключением того первого пикировщика, сбитого орудийным расчетом сержанта Валеры Лапшина, все значившиеся за нами самолеты сбил или подбил лично младший политрук Коля Иванкин.

После того, как наша батарея отгоняла очередную тройку или шестерку пикировщиков, Коля Иванкин снимал свою комсоставскую фуражку, надевал каску и сумку от противогаза, набитую тушёнкой, брал в правую руку канистру со спиртом, вылезал из собственноручно вырытой щели и короткими перебежками, от воронки к воронке, отправлялся на командные пункты наших соседей – артиллеристов и минометчиков.

Часа через два он возвращался с пустой канистрой, а в его противогазной сумке вместо консервных банок лежали вырванные из тетрадок и блокнотов листки с актами, подписанными соседскими командирами. В этих актах подтверждались боевые подвиги зенитной батареи капитана Кочеткова, сбившей (или подбившей) очередной Ю-87 или Ю-88.

Надо сказать, что наши соседи охотно подписывали бы акты и без подмазки, поскольку были кровно заинтересованы в нас

Собьем мы очередной немецкий самолет или не собьем, им было в общем-то наплевать. Им было нужно одно – чтоб на них не валились бомбы. То есть, чтобы их соседи-зенитчики мешали прицельной бомбежке. А для этого было вполне достаточно, чтобы мы каждый раз открывали огонь по приближающимся самолетам противника. Поскольку для прицельного бомбометания самолет должен лететь равномерно и прямолинейно, а так в зоне зенитного огня летают только самоубийцы.

За участие в боевых действиях в районе Невской Дубровки дивизион, в который входила наша батарея, был награжден Орденом Красного знамени, командир нашей батареи капитан Кочетков – Орденом Отечественной войны. Сержант Лапшин – командир орудийного расчета, уничтожившего пикирующий на батарею Ю-87 и тем самым спасший всех нас от верной гибели, получил медаль «За боевые заслуги».

Такой же награды были удостоены наводчик Лапшинского орудия и дальномерщик батареи – первый за то, что не упустил из перекрестья визира с воем валившейся на него цели, а второй за точное измерение координат самолетов противника под артиллерийским и минометным обстрелом.

Когда я читаю реляции иноземных и отечественных генералов, перечисляющих уничтоженные их войсками укрепленные пункты, военную технику и живую силу противника, мне каждый раз вспоминается, как в почти уже доисторическом 1942 году сбивал самолеты канистрой со спиртом простой советский замполит Коля Иванкин.

www.pseudology.org