Далеко не все точки на географической карте планеты были и остаются для меня равноценными. Некоторые из них мне особенно дороги. Лягушачья бухта в Коктебеле. Зимняя канавка в Питере. Дикий пляж а Пярну. А в Москве – Чистые пруды, Сретенский бульвар, Коломенское.

Коломенское поразило меня еще в детстве.

Я учился тогда всего-навсего в пятом классе и был слишком мал для того, чтоб отслеживать происходившие в стране политические передряги. Поэтому роспуск Общества Политкаторжан и ликвидация Дома Политкаторжан, расположенного неподалеку от Чистых прудов, прошли мимо меня.

 Но о передаче этого красивого двухэтажного здания пионерской организации и переименовании его в Дом пионеров я узнал довольно быстро. И как-то после уроков отправился вместе с несколькими ребятами из своего класса в это новоявленное учреждение записаться в какой-нибудь кружок.

Кружков было столько, что прямо глаза разбегались: стрелковый, легкой атлетики, самбо, шахматный, театральный, рисовальный, краеведческий, даже плавательный – в Доме пионеров был свой бассейн. Некоторое время я колебался между шахматным и стрелковым.

Но когда я кончил колебаться, все места в обоих оказались заняты более решительными пионерами, как, впрочем, и во всех остальных кружках, кроме одного-единственного – краеведческого. Что такое не везет и как с этим бороться. Но не уходить же несолоно хлебавши – и я стал юным краеведом.

В один из первых теплых весенних дней вместе с другими кружковцами я погрузился в электричку, проехал две-три остановки, сошел на какой-то пригородной платформе, прошагал с километр или чуть больше и очутился у подножья холма, сплошь покрытого бело-розовым облаком цветущих яблонь, из которого, как богиня из пены морской, возносилась к васильковому небу неправдоподобной стройности белое здание.

- Храм Вознесения, – сказала наша вожатая, и я ничуть не удивился: а как же еще могло называться такое чудо?

2

Храм Вознесения Господня в селе Коломенском, летней резиденции русских царей в ту пору, когда Санкт-Петербург еще не существовал даже в мечтах россиян и столицей царства была Москва, навсегда отпечатался в моей памяти как одно из самых сильных впечатлений детских лет.

Потом пришла юность – со всеми ее страстями: первой любовью, первой дружбой, первыми непростыми контактами с окружающим миром. Артиллерийская спецшкола. Конноспортивный клуб. Аэроклуб. Армия. Блокадный Ленинград. Невская Дубровка. Синявинские высоты. Победный салют под стенами Петропавловской крепости.

Потом наступила совсем уж взрослая пора – демобилизация, семья, завод, институт, редакции газет, журналов, книг. Жизнь крутила и крутила меня в своем неотвратимом смерче год за годом – и только через полвека снова опустила у подножья того сказочного холма.

К тому времени Коломенское из обширного деревенского пригорода превратилось в зеленый островок, возвышавшийся посреди разлившегося на десятки километров вокруг серого бетонного моря московского мегаполиса. Неподалеку от высоких резных ворот северного входа в заповедник находилась станция метро с тем же, что у него, названием. А возле одного из четырех входов на станцию стоял Ирин семнадцатиэтажный терем.

3

Каждое утро, за час-полтора до того, как отправиться на работу, я надевал тренировочный костюм, выбегал из дома, пересекал площадь перед кинотеатром «Орбита» и примыкавший к нему с тыла квартал панельных «хрущоб», перемежаемых такими же бетонными коробками более позднего происхождения – в девять и двенадцать этажей, поднимался к резным воротам заповедника и бежал дальше и дальше, пока передо мной в арочном проеме белокаменной древней стены не возникала потрясающе угаданная неизвестным архитектором устремленная в космос чудо-ракета единственного в своем роде шатрового храма Руси. Тут я останавливался и на несколько минут отключался от повседневности, от «жизни мышьей беготни», говоря словами Пушкина.

То, что происходило после этого, было, в сущности, неважно, хотя сам я в те времена мог придавать последующим своим действиям самое серьезное значение. Возобновив свой бег трусцой, я устремлялся вверх по течению ручья, струившегося по дну оврага к Москве-реке, останавливался у сруба, спокон веку сооружавшегося местными жителями над бьющим из-под земли ключом, наполнял студеной «святой водой» принесенный с собою бидон – чай из нее был отменно хорош, и быстрым шагом направлялся к маленькой дубовой рощице, в которой имел обыкновение делать свою хатха-йогу, после чего, окончательно превратившись в человека, возвращался домой.

По субботам и воскресеньям мы отправлялись в Коломенский парк вместе с Ирой, а нередко и с кем-нибудь из наших друзей, чаще всего с Давыдовыми. В эти дни весь холм был наполнен людьми, среди которых своим сугубо деловым видом выделялись группы иностранных туристов.

Свои сограждане, по большей части бывшие жители села Коломенского и близлежащих деревень, приходили сюда обычно семьями, с детьми, которые вели себя тут без свойственной молодняку шумливости. В расположенной неподалеку от главного входа единственной на территории заповедника действующей церкви шли положенные по церковному календарю службы, совершались обряды крещения и венчания, поминальные молебствия.

Даже в самые страшные дни распада государства, когда уголовные разборки шли по всей Москве и у всех входов-выходов метрополитена дежурили вооруженные автоматами милиционеры, один из которых был застрелен в трех шагах от нашего парадного, – здесь было спокойно и безопасно.

4

В зимние месяцы, когда погода радовала легким морозцем, к нам с Ирой приезжали, прихватив с собою санки, мои младшие внучата – Костик и Тонечка. Горки в Коломенском были на любой вкус – на некоторых даже тренировались горнолыжники. Костик обычно выбирал самую крутую, Тонечка – самую длинную. Их восторгам не было предела. А мы смотрели на них и радовались.

Пять-шесть раз в течение года оживал и Храм Вознесения, превращаясь из музейной реликвии в концертный зал. Попав туда как-то раз на концерт древнерусской духовной музыки, мы с Ирой смогли в полной мере оценить степень регресса отечественной архитектуры за четыре столетия, прошедшие со времени сооружения храма. Если прежде нас поражали совершенство его форм и вписанность в ландшафт, то теперь более всего потрясла акустика.

Старинные песнопения демонстрировал не хор, а всего на всего три певца. Причем вместе они пели даже не вполголоса, а максимум, в четверть, и, конечно, без микрофонов, но каждый звук, буквально – каждый, был отчетливо слышен в любом месте необъятного нефа.

Когда же один из певцов запел в полный голос, исполняемый псалом заполнил собой все подкупольное пространство. Казалось, это не человек, а сам собор возносит к небесам молитву о милосердии к сотворенной ими жизни.

Вот уже семь лет, как непредсказуемые обстоятельства отечественной истории и столь же неожиданные семейные обстоятельства разлучили наши тела с родными краями. Но наши души разлучить с ними невозможно. И в нашей спальне висит маленькая, непритязательная картина, на которой запечатлен один из памятных нам уголков Коломенского.

www.pseudology.org