За всю мою довольно долгую жизнь мне встретились всего два носителя этой благозвучной фамилии, более пригодной, впрочем, для кентавра, нежели представителя вида Гомо сапиенс. И оба в 1946 году. И оба в городе на Неве.
Само по себе, скопление редких событий в одной точке графика
пространство-время не должно удивлять. Это прямое следствие
статистически-вероятностного характера нашей Вселенной. Не даром в
России говорят: «Пришла беда – отворяй ворота». А в Америке: «Где дождь – там и
ливень».
Одного Кацнельсона, правда, я знал только издалека. Так знали его многие
выжившие в блокаду жители Ленинграда, которые называли его не иначе, как
«старик Кацнельсон». Своей внешностью он более всего напоминал библейского
патриарха или Черномора из «Руслана и Людмилы». Разница заключалась только в
способах перемещения в пространстве.
Патриархи чаще всего пользовались осликами, Черномор предпочитал
левитацию, а Старик Кацнельсон являлся взорам прохожих не иначе, как на
гремящем, окутанном дымом и багровыми искрами трофейном мотоцикле «Опель»,
за которым, подобно инверсионному следу мчащегося в небесах самолета,
струилась неправдоподобно длинная белая Кацнельсонова борода.
2
Второй Кацнельсон, которого я знал гораздо ближе, ни сколько-нибудь
заметной бородой, ни каким-либо личным транспортным средством в годы нашего
с ним знакомства не обладал, да и по возрасту не мог сравниться с первым
никак. До Ленинградского Дома писателей, в литературной студии которого мы с
ним и с третьим нашим однополчанином
Витей Шутовым проводили значительную
часть наших воскресных увольнений в город, он, как и остальные двое,
вынужден был добираться сперва на электричке, а потом, от Финляндского
вокзала, пешком.
В этой студии чудом уцелевшие в блокаду осколки прежней питерской
литературной роскоши – поэт
Всеволод Рождественский и прозаик
Леонид Борисов
учили уму-разуму влюбленный в изящную словесность
ленинградский молодняк, в
мужской своей части представленный демобилизованными и еще не успевшими
демобилизоваться участниками войны, среди которых выделялся своим страшным,
похожим на маску, обгоревшим лицом бывший танкист
Сергей Орлов.
Наши
менторы
передавали нам все, что успели узнать от
Брюсова и
Блока,
Бунина и
Мережковского,
Маяковского и
Гумилева. Мы слушали их, затаив дыхание. Так
продолжалось все лето. Осенью нашу троицу демобилизовали.
За этот краткий срок
обгоревший танкист смог сотворить стихотворение, одна
строка из которого, по-видимому, останется в русской поэзии навсегда: «Он
похоронен в Шар Земной». А я – сочинить с десяток эпиграмм, впоследствии, по
большей части, утерянных и позабытых.
Но прав великий
Булгаков – рукописи не
горят. Через полвека после тех студийных экзерсисов, находясь в Канаде, я
получил в числе других поздравлений к очередному Дню Победы письмо от нашего
общего с
Витей Шутовым армейского товарища Вали Байкова, в котором он среди
прочего писал:
- Помнишь Изю Кацнельсона? Он совсем сник и еле передвигается. У меня до сих
пор в памяти твоя эпиграмма на него:
Горжусь я, братцы, Кацнельсоном
Все по нему – и стих, и плац
Он был бы, может быть, Нельсоном,
Когда бы только не был Кац
Да простят мне Господь и английская королева неправильное ударение на
славном имени знаменитого адмирала!
Оглавление