Сам по себе человек подобен незагруженному компьютеру. Первую человеческую программу он получает от своей матери. Вторую – от других членов семьи. Третью – от своего дома.

Так случилось, что в своем первом доме, на улице, носившей имя средневекового епископа Ливонии Альберта, в столице Латвии Риге, я прожил всего восемь месяцев, с декабря 1922 по август 1923 года, а следующие два месяца – в доме на Кадашевской набережной в Москве, тоже еще полным несмышленышем. И только в третьем доме мне удалось задержаться и получить свою третью человеческую программу.

Третий мой дом был расположен на треугольном островке между Мясницкой улицей, Мясницким проездом и той частью Садового кольца, что носила и носит название Садово-Спасской улицы, в двух шагах от Красных Ворот, от Юсуповского дворца, от бывших Уланских казарм, ставших Перекопскими, от Сухаревой башни, от Казанского, Ленинградского, Ярославского вокзалов.

И с самыми первыми вспышками сознания в меня вошло острое чувство необычности, выделенности моего дома и места, на котором он был расположен.

Места – прежде всего

Чем дольше я жил в этом доме, тем больше проникался этим чувством – по мере того, как все подробней и все дальше осваивал прилегающие к дому пространства.

Напротив Красных Ворот обнаружился двухэтажный, ничем не примечательный по своему виду домик, в котором родился Михаил Юрьевич Лермонтов, любимый поэт моей мамы, первый поэт, стихи которого я услышал и запомнил, моя первая – и на всю жизнь поэтическая любовь, навсегда определившая преимущественное состояние моей души.

А по другую сторону от моего дома обнаружился Харитоньевский переулок, тот самый, куда на Ярмарку невест привезли Татьяну Ларину из «Евгения Онегина», еще одной первой – и на всю жизнь поэтической любви. А еще чуть поодаль, по правую сторону Мясницкой улицы стояла, распространяя по всей округе сладостный аромат свежевыпеченного хлеба, Филипповская булочная – в натуре ощутимое воспоминание о таинственном дореволюционном житье-бытье.

А пройдя еще несколько шагов и завернув за угол, я натыкался на маленький дворец, в котором некогда жил Иван Сергеевич Тургенев – еще одна моя первая любовь: его «Стихи в прозе» и «Записки охотника», его «Накануне» и «Отцы и дети», его «Ася» и «Песнь торжествующей любви», наравне с Лермонтовским «Героем нашего времени», навсегда сделались для меня эталоном русской прозы.

Если же я шел от моего дома не по Мясницкой, а по Садово-Спасской, по направлению к видневшейся вдалеке Сухаревой башне, то когда я приближался к Уланскому переулку и Перекопским казармам, в моих ушах непременно, хотя и беззвучно возникала торжественная медь военных оркестров.

А пройдя еще сколько-то шагов, я, зачарованный, останавливался у колоннады Шереметьевского дворца, в котором теперь располагался Институт Скорой помощи имени Склифосовского. Склифосовский… Скорая помощь… Граф Шереметьев… Полковник Сухарев… Уланы… Тургенев… Филиппов… Харитоний… Лермонтов…

Мог ли я, слыша эти слова, видя все это, прикасаясь к этому своими руками, дыша этим воздухом, не впитать в себя звуки и образы, окружавшие меня со всех сторон? Мог ли не проникнуться живыми впечатлениями, питавшими чувства, наполнявшими память, возбуждавшими любознательность? Мог ли не стать на всю жизнь пленником российской истории и литературы?

Не потому ли именно история и литература стали теми областями жизни, которые в течение всего моего детства, всей моей юности – и вплоть до сегодняшнего дня – давали мне пищу для ума, питали мое воображение, определили мою профессиональную деятельность?

Почти все мои книги – «Сошедшие с неба», «Виток спирали», «Третий полюс», «Сотый горизонт», «Охота за элементами» и «В поисках элементов», «Сквозь магический кристалл» и «Неоконченная история искусственных алмазов», «Для жатвы народной» и «Просто так»– наполнены историческим материалом. То же самое можно сказать и о большинстве моих стихотворных опытов.

2

Не в меньшей степени, чем место, где находился дом, в котором я провел первые семнадцать лет моей жизни, возбуждал во мне чувство выделенности, приподнятости над обыденной суетой существования и сам этот дом. Вероятно, уже в силу того, что и сам он был приподнят над окружавшими его зданиями и, кроме своей высоты, выделялся еще своими архитектурными излишествами.

Здания вокруг него представляли собой унылого вида коробки в два, три, максимум четыре низеньких этажика, сложенные из тусклого неоштукатуренного кирпича. Мой же дом был в шесть высоченных этажей, светло-серый, с огромными, сгруппированными по два, окнами, с окаймленными чугунной вязью Каслинского литья балконами, с высоким, в два этажа, парадным, украшенным массивными колоннами с капителями в виде головы сфинкса, с редкостным в те годы лифтом, при котором состоял в лифтерах одноногий инвалид Мировой войны дядя Яша, время от времени соглашавшийся прокатить до самого верхнего, шестого этажа моих приятелей-одноклассников, ради такого удовольствия несколько лет подряд провожавших меня до дому после уроков.

Мог ли я, обитая в таком доме, при таких окрестностях, с первых шагов по навощенному янтарному паркету квартиры, по белому мрамору лестницы, по ровной брусчатке улиц, по чисто выметенным дорожкам зеленых бульваров с аккуратно подстриженными липами и кленами, не наполнится ощущением собственной значимости, собственного достоинства, собственной неординарности, не покидавшим меня ни на один день?

Мог ли не набраться сил для активного противодействия неблагоприятным обстоятельствам, в которые неоднократно, как и всякого человека, заводила меня судьба? Мог ли позволить превратить меня в одно из миллионов нерассуждающих насекомых тоталитарного муравейника? Мог ли не стать той лягушкой, которая, попав в колодец с молоком, тут же начинает барахтаться изо всех своих силенок, пока не ощутит под ногами твердой опоры сбитого ею масла и не выскочит в конце концов на свет божий?

3

Кроме того самого главного, что дал мне мой дом, он еще одарил меня одним непреходящим интересом. Собственно, не весь дом, а сфинксы в парадном, ежедневно по нескольку раз провожавшие и встречавшие меня в течение семнадцати лет. Помножьте эти семнадцать на число дней в году, и у вас получится 6205. Увеличьте это число вдвое – поскольку в детстве и в молодости я выскакивал из дому никак не меньше двух раз в день, и у вас получится 12410.

А теперь подумайте, мог ли человек, который двенадцать тысяч двести десять раз повстречался с четырьмя сфинксами, не проникнуться глубоким чувством собственной принадлежности к Древнему Египту, к пирамидам, к Эхнатону и его супруге Нефертити, к Тутанхамону, к папирусам, к покрывавшим их иероглифам, к разгадавшему эти иероглифы Шамполиону?

Каждая новая встреча с ними – на страницах ли книг, на экранах, на театральных сценах, на выставках сокровищ, добытых археологами – была великим пиршеством для моих глаз и моего воображения. Отсюда же, вероятно, берет свои истоки моя родившаяся еще в детские годы страсть ко всякого рода шифрам.

В середине 90-х годов, после капитального ремонта, единственного за все время существования моего дома, правительство передало его Якутии, разместившей в нем свое Постоянное представительство в Москве

www.pseudology.org