Леонид Валентинович Максименков
Очерки номенклатурной истории советской литературы Часть II. Теория и практика восприятия советского эксперимента западной интеллигенцией Гипертекстовая версия
Незамедлительно после победы Октябрьской революции образ советской России и «русский вопрос» стали дежурными факторами во внутриполитической жизни некоторых зарубежных стран, в первую очередь в Западной Европе и в США. Одновременно с этим использование западных оценок советского эксперимента превратилось в важный конъюнктурный инструмент в идеологических и культурологических построениях большевистского режима. Инструмент этот будет применяться по обе стороны от рекомендованной в декабре 1919 года верховным советом Антанты восточной границы Польши (т.н. линии Керзона) довольно долго, часто, по поводам и без таковых. В чем западные оценки представляли интерес для кремлевского руководства?   Отсутствие в царской, а затем в советской России демократических институтов контроля над учреждениями режима, а также стабильных, конституционных правил игры объективно создавало из западного анализа положения дел в России своеобразный эталон при проведении ревизии, являясь определенным поводом и доводом для корректировки рекламного образа страны. Поэтому Ленин постоянно следил за западными публикациями о советском опыте, а в 30-е годы Сталин с интересом читал бюллетени Бюро международной информации ЦК (издаваемые под руководством Радека), перехваченные цензурой обзоры сообщений аккредитованных в СССР иностранных корреспондентов, а также служебные вестники иностранной информации ТАСС. На полях этих сброшюрованных тетрадей и скрепленных гектографированных страниц вождь часто вел диалог (в основном, увы, ругательски-хамский) с телеграммами инкоров, авторов опубликованных на Западе материалов, и советских журналистов. Тем не менее политику постоянного привлечения в 20-30-е годы к кремлевскому двору западных интеллектуалов и востребованность их экспертизы трудно объяснить одним лишь курьезным интересом вождей услышать дозированную критику небывалого эксперимента. Советский послеоктябрьский проект был первым и последним в истории России хождением во власть не просто революционеров, а эмигрантов, то есть людей, проведших за пределами страны и в оппозиции к свергнутому и казавшемуся вечным царскому режиму более одного года. Некоторые из вождей прожили за границей целые десятилетия. Приехав в новую Россию и заняв высшие государственные, партийные, военные, полицейские должности, эти бывшие подданные многонациональной и многоконфессиональной, но авторитарной Российской империи в определенной степени возрождали в России импортированную с парламентского Запада атмосферу многокультурности и многоязычия.   Именно эти реэмигранты-большевики и стали культивировать визиты западных гостей, журналистов, писателей, философов. Да, существовал антагонистический конфликт большевиков с западноевропейской социал-демократией, с левыми профсоюзами. Значительной была роль и влияние на Западе антибольшевистской белой эмиграции. Однако Москва на время всё-таки преврати- лась в космополитическую столицу вселенной Коминтерна. В итоге более разрушительным и трагическим станет не противостояние с Западом, а именно конфликт вождей-эмигрантов с российскими большевиками без эмигрантского опыта. Партийная чистка 20-х годов отодвинула Троцкого, Радека, Зиновьева, чету Каменевых (Льва Борисовича и его супругу - сестру Троцкого и руководителя ВОКСа Ольгу Давыдовну), Луначарского, Чичерина, Аросева, Бухарина и многих других на второй, третий, четвертый политические планы, выдавила их в сферу культурного строительства, второстепенную по логике остаточного принципа. В мае 1933 года из эмиграции возвратился Максим Горький. Он создал свой салон, или интеллектуальный штаб, именно с опорой на реэмигрантов. Закавказские большевики-сибариты (Енукидзе, Элиава1-2, Карахан3 ) также культивировали утонченное эстетство, Правда с ориенталистским уклоном (развитие культурных обменов с кемалистской Турцией, шахским Ираном, чествование Шота Руставели и культ его «Витязя в тигровой шкуре» и т.д.). До определенного момента эти люди были советниками и советчиками Сталина. Приглашение западных пилигримов к кремлевскому двору было для них и естественной потребностью, и поводом доказать свою незаменимость в качестве связных с мировым общественным мнением. Во второй половине 30-х физическое уничтожение класса руководителей-эмигрантов приведет почти что к мгновенному свертыванию этого жанрового театра. Отныне в советской и неосоветской России бывшие эмигранты, политзаключенные и диссиденты уже никогда к кормилу власти и бюджетному пирогу допускаться не будут даже на пушечный выстрел. Для Горького, Радека, Бухарина, Кольцова, Эренбурга и компании дружба, переписка, общение, совместные советско-европейские проекты, грандиозные антифашистские конгрессы, рекламируемые вояжи к Роллану, Андре Жиду, Мальро, Пикассо были перманентным воссозданием атмосферы западного дискуссионного клуба, поддержанием иллюзии какого-то предсказуемого миропорядка и спокойствия, пусть фиктивной, но охранной грамотой для выживания в анархическом хаосе революционной крестьянской России. Ленин в 1920 году говорил о свойственном всем капиталистическим странам «“взбесившемся” от ужасов капитализма мелком буржуа»4 . Не менее взбесившимися от ужасов многоукладной российской жизни оказывались и вернувшиеся на родину из многолетней эмиграции Ильичевы соратники. Демьян Бедный на допросе, устроенном ему в 1936 году Владимиром Ставским5, вспомнит: «Когда в Октябрьские дни народ побежал, так я начал их ругать в печати. А Ленин мне тогда намылил голову и говорит: “Разве вы не понимаете? Несчастный народ”»6 . Западные друзья слуг этого «несчастного народа» оставались эфемерными, но гарантами того, что о космополитических заложниках не забудут. Не случайно, что Ромен Роллан будет одним из немногих бомбардировать Сталина ходатайствами о помиловании Бухарина. А Эптон Синклер, просивший Сталина в 1931 году за Сергея Эйзенштейна, в 1938 году повторит этот крик отчаяния и за своего немецкого издателя Герцфельда. Тогда за месяц до «хрустальной ночи» Синклер обратится из далекой Калифорнии к Сталину: «Пасадена (Калифорния, США) 9.Х.38 г. Москва Иосифу Сталину. Я получил сведения, что моему германскому издателю в течение 20 лет (“Маликферлаг” в Берлине) Вифленду Герцфельду, который в настоящее время проживает в Праге как эмигрант, угрожает серьезная опасность в связи с приказом чехословацких властей о высылке германских эмигрантов в Германию, если они не выедут за границу до 11 октября. Такая же опасность угрожает его жене и брату. Пожалуйста, предоставьте им право убежища в СССР. Эптон Синклер 7 Сталин - получатель и редактор иностранной информации Письменные телеграммы аккредитованных в СССР ино­странных корреспондентов перехватывались чекистами и чекистками в служебных помещениях Центрального телеграфа на улице Горького в Москве8 . Если корреспонденции передавались по телефону, то уже в конце 30-х годов по решению Политбюро все телефонные разговоры записывались на магнитофонную пленку, стенографировались и расшифровывались9 . Обзорные материалы переводились на русский язык, печатались на машинках и подавались начальникам и самому вождю цензурным ведомством Уполномоченного Совета народных комиссаров (министров) СССР по охране военных и государственных тайн в печати.   Например, 6 октября 1951 года руководитель этого цензурного монстра генерал К. Омельченко представляет Сталину сводку № 279-а телеграмм, отправленных в тот день иностранными корреспондентами за границу10 . Тема: отклики корреспондентов на «Ответ товарища Сталина корреспонденту “Правды” насчет атомного оружия». В действительности вождь давал ответы самому себе: он лично составил вопросы, лично и ответил. Служебные выпуски информации ТАСС готовились для всей высшей номенклатуры и рассылались по спискам. В выпуске № 84/с за 14 апреля 1939 года без комментариев был помещен перевод статьи Роя Говарда11 о Советском Союзе, опубликованной в газете «Нью-Йорк уорлд телеграмм» за 29 марта. За два месяца до этого, 16 февраля, Политбюро рассмотрело «Вопрос НКИД»: «Не отказывая Рой Говарду в визе, предупредить его, что он не должен рассчитывать вторично на интервью»12 .   Дело в том, что 1 марта 1936 года Сталин уже встречался с Говардом и дал ему обширное интервью, опубликованное в миллионах экземпляров. Весной тридцать девятого года стал намечаться советско-нацистский детант. Сталин потерял интерес к общению с американскими медиа-магнатами. Рой Говард был оставлен в Москве без внимания. Итог оказался весьма нелестным для сталинской рекламной пропаганды. В статье Говарда о СССР, предусмотрительно посланной из Парижа, ставился диагноз положения дел в сталинской Москве конца 30-х годов: тотальная вакханалия террора.   Автор, в частности, утверждал, что   «если судить о Советском Союзе по Москве, которая является витриной страны, то он двигается по нисходящей кривой. За последние два года, по общему мнению, тысячи политических, военных и экономических руководителей были расстреляны, сосланы или ликвидированы тем или иным путем. В результате этого наблюдается дезорганизация в военной области и в промышленности, страх, скрытность и чуранье иностранцев в тех кругах, которые были задеты последней чисткой. Шпионы, осведомители и агенты-провокаторы наводняют Москву до такой степени, что в ней всякий человек является подозрительным. Иностранные посольства содержат специальные штаты электротехников из подданных своих стран. Единственная обязанность этих электротехников заключается в периодических осмотрах всех помещений с целью обнаружения диктографов, устанавливаемых агентами НКВД13 . Таких диктографов обнаруживают множество. Недоверие, тайна и по­дозрение окутывают всю обстановку вечным липким туманом. Это, конечно, не ново, но с точки зрения сегодняшнего дня положение, по-видимому, является наихудшим за последние десять лет <…> Советский Союз является темным пятном на новой европейской карте. Ни одна газета и даже официальное советское агентство ТАСС не дают картины жизни в масштабе всей страны так, как к это­му привыкли американские читатели. В СССР факты, касающиеся населения и не касающиеся политики или правительства, не считаются новостями в американском смысле. Поскольку каждый существует для государства, то действия отдельных лиц не считаются важными, если они не связаны или не задевают государство. Какое-либо событие, имеющее большой интерес для данной местности, освещается местной газетой. Но подробности этого события не сообщаются остальной печатью, если только это не содействует славе Союза Советских Социалистических Республик. В результате аккредитованные дипломаты и иностранные корреспонденты выписывают десятки газет, выходящих в городах, разбросанных по всей стране. Из этих газет они выбирают такие единичные факты, какие имеются относительно того, что происходит вне Москвы. С точки зрения газетной информации Москва и Кремль представляют всю Россию. Если в результате этого картина, преподносимая внешнему миру, является неверной, как это часто и происходит, то в этом повинна прежде всего система. До тех пор пока управляет так или иначе диктаторское правительство, невозможна адекватная информация о том, что происходит среди 175-миллионного населения крупнейшей на земле страны»14 . Резолюция Сталина на тексте перевода статьи Роя Говарда директивна в своей категоричной лаконичности: «Изгнать представителя этой газеты из Москвы». При господстве подобной философии, карающей любую нежелательную информацию и её носителей (Сталин всю жизнь раздраженно относился к «сплетням», то есть к любой отрицательной по отношению к себе и своему режиму информации), высылка журналистов была обычным оружием властей. 1 июля 1937 года Политбюро под безобидным заголовком «Вопрос НКИД»15 зашифровало следующее решение: «Выслать из СССР корреспондента венской газеты “Нейе Фрейе Прессе” Бассехеса, как журналиста, дающего заведомо клеветническую информацию об СССР»16 . В начале 50-х годов министр иностранных дел Андрей Вышинский передаст на суд Сталина информацию о подготовленной в ООН конвенции по свободе информации. Сталин отредактирует указания по условиям её принятия для советского представителя в ООН Андрея Громыко. В инструкцию о том, что конвенция должна «содействовать распространению правдивой и объективной информации», Сталин добавит: «независимой от диктата издательских трестов и синдикатов». Если с этой поправкой можно согласиться, то более спорным, но не менее красноречивым стало редактирование вождём ещё одного тезиса - о запрете использования свободы слова и печати «в целях пропаганды фашизма и агрессии». Сталин зачеркнет это требование и заменит его запретом пропаганды «расовой дискриминации и распространения клеветнических слухов»17.   Запрет «расовой дискриминации» был демагогической дымовой завесой и экспортной дезинформацией для зашифровки истинных причин неудовольствия вождя. В СССР в атмосфере нараставшей антисемитской вакханалии вводились цветные фотографии для анкет (этот технологический прорыв обеспечивало немецкое трофейное оборудование), а также такие биометрические параметры анкетных данных, как цвет глаз и цвет волос. При этом главный архитектор этого режима с трибуны ООН требует запрета «расовой дискриминации». В действительности вся затея с указаниями Громыко сводилась к директивному пресечению того, что Сталин называл «распространением клеветнических слухов», то есть циркуляции информации как таковой, в первую очередь о самом вожде и о его режиме. Возвращаясь из эпохи зрелого сталинизма к 20-м и 30-м годам, отметим, что критические или благожелательные оценки западных наблюдателей были подобием негативного или конструктивного анализа, который могла бы провести несуществующая внутренняя оппозиция. В западном анализе опыта Советской страны баланс критического и апологетического в разные эпохи варьировался. Зависело это от маятника внутриполитической конъюнктуры в соответствующих странах, от международной обстановки в целом. При этом положительные и восторженные отзывы режим немедленно приплюсовывал к собственному хору демагогических славословий и театрально-экзальтированного энтузиазма. Отрицательное воспринималось весьма раздраженно и болезненно даже в первые годы советского эксперимента. Начиная с конца 20-х годов в центре западного восприятия советского эксперимента все чаще оказывались образы трех лидеров Октября: умершего Ленина, живого вождя Сталина и антивождя в изгнании - Троцкого. Литератор Каутский и журналист Истмен против большевиков Первая масштабная теоретическая и практическая критика большевистского эксперимента была осуществлена в 1918-1919 годах в книге «Терроризм и коммунизм» вождя австрийской социал-демократии Карла Каутского 18 . Она немедленно вызвала гневную отповедь председателя Совнаркома Ленина (см. его брошюру «Пролетарская революция и ренегат Каутский»). Кроме ответа Ленина, массовым тиражом был напечатан памфлет военного наркома и председателя реввоенсовета республики Троцкого «Терроризм и коммунизм»19 . Казалось, что нарком по делам национальностей Сталин останется молчаливым свидетелем этой полемической схватки. В действительности, верный своей иезуитско-фискальной тактике, Сталин предпочел выбрать привилегированную роль ученика и наблюдателя уникального спора трех великих современников о французской буржуазной революции и не менее великой - русской. Втайне от современников будущий единый и неделимый вождь Октября для сугубо собственного, единоличного, служебного пользования прочитал и откомментировал перечисленные книги всех трех титанов. При этом на полях книги Каутского он одарил венского старца следующими эпитетами: «подлец», «идиот», «сволочь», «старый хрен» и «дурак». Весьма нелестные ругательные ярлыки заменяли для Сталина содержательную критику взглядов на большевистский эксперимент престарелого вождя немецкой и австрийской социал-демократии. Следующий кризис самоидентичности большевистского режима в контексте западных и американских оценок советского эксперимента совпал с выходом в свет в 1925 году книги-свидетельства американского коммуниста Макса Истмена «С тех пор, как умер Ленин»20 . Одновременно издали апологетическую биографию Троцкого авторства того же Истмена: «Лев Троцкий. Портрет молодого человека». Связь между двумя издательскими проектами была очевидной. Первая книга завладела вниманием высшей партийно-государственной власти на весь летне-осенний сезон 1925 года21 . О второй по канонам фальшивой большевистской пуританской этики молчали (дескать, не в биографии Троцкого дело, речь идёт о чести, достоинстве и памяти великого Ленина).   Книжки Истмена до такой степени околдовали Кремль, что парализовали многие идеологические, внешнеполитические и народнохозяйственные проекты молодого сталинского руководства. Книге о смерти Ленина, об обстоятельствах её появления на свет и последствиям её публикации были посвящены многочисленные директивные решения Политбюро. Ещё больше документов осталось за кадром истории: переписка Сталина с соратниками, справки, лихорадочные проекты постановлений, черновики статей-ответов Крупской и Троцкого, переводы книг Истмена, согласования между ведомствами, координация полушпионских акций со стороны ОГПУ, военной разведки и коминтерновской агентуры, ажиотаж партийной полиции. В архиве Сталина сохранились десятки, если не сотни, материалов, подобных записке без даты на бланке «К заседанию Политбюро»: «Расследовать обязательно нужно. Об этом поговоримте во вторник. Меня больше всего интересует то, чтобы определить отношение Троцкого к делу о брошюре Истмена и поставить вопрос об открытом отмежевании Троцкого от Истмена и его “труда”. Я думаю, что брошюра написана с ведома (а может быть, даже по директиве) Троцкого»22 . За несколько лет до этих событий, в случае с книгой Каутского, ничего подобного ещё не происходило. Тогда Ленин и Троцкий ответили полемическими памфлетами, и это закрыло двери дискуссионного клуба. Рязанов даже приступил к изданию многотомного собрания сочинений Каутского23 . В 1925 году гнетущая чекистско-большевистская мгла стала ощущаться повсюду   Книгу Истмена Сталин не мог оставить без внимания по определению. В этом была новизна сталинского стиля руководства идеологией и культурой, отныне становившегося обязательным законом советской политики на многие десятилетия вперед. Атеистический режим воспринимал духовное как материальное. По сути дела, он мобилизовал колоссальную энергию Сопротивления и перманентных контрударов на борьбу с бумажными тиграми. В чем же был обнаружен смертный грех Макса Истмена? Тот процитировал прощальные письма и статьи Ленина (т.н. завещание), нарушил сталинское представление о правилах игры, проник в казематы византийских тайн новых кремлевских царедворцев, занялся распространением «клеветнических слухов». Эта история высветила и другую важную тенденцию в изначально проблемном опыте общения СССР с Западом. Как и в случае с т.н. «секретным» докладом Хрущева в феврале 1956 года на ХХ съезде партии, текст которого появится на Западе уже через несколько месяцев после события, ленинское завещание также стало достоянием западной общественной и политической мысли почти немедленно по его обнаружении, а не после того же ХХ съезда, когда текст одного из ленинских «Писем к съезду» как божественное откровение процитирует Хрущев. В СССР разрыв между событиями в обоих случаях займет три десятилетия. Рассекреченный хрущевский доклад появится в СССР почти одновременно с фрагментами «Архипелага ГУЛАГа» в 1989 году24 . Ножницы в уровне информированности и в степени доступности знаний о России за границей и внутри страны останутся постоянной обратно пропорциональной величиной в интеллектуальной истории советского общества и её западного восприятия (вспомним изданные на Западе ещё в 60-е годы собрания сочинений Мандельштама, Гумилева, Ахматовой, Пастернака). Подчас даже попутчики-интуристы имели больше сведений о стране своего временного и ограниченного пребывания, чем знали (или думали, что знают) их кураторы с принимающей стороны. Сталин был совершенно прав в том, что ленинские документы попали к Истмену от Троцкого. Именно после этой истории общение с западными журналистами и писателями стало приравниваться ЦК-ЧК к контактам с официальными представителями враждебных стран. Несанкционированное общение отныне расценивалось как предательство, попытка совершить измену Родине, перейти на сторону врага или, в лучшем случае, совершить деяния, направленные на подрыв советского общественного и государственного строя. Такая практика подозрительности и шпиономании возрождала на новом историческом витке царскую традицию цензурно-карательного отношения к иностранной печати и иностранным подданным. Одновременно она доводила до гипертрофии роль в цензуре госбезопасности. Чекистское обеспечение правильного восприятия иностранцами Советского Союза Структура контроля и давления на иностранцев в СССР была отшлифована к роковому тридцать седьмому году. Система диктата в теории почти не отличалась от методов полицейского террора по отношению к советским подданным. Отличия касались форм конкретных развязок следственно-розыскной деятельности (арестов, допросов, пыток, приговоров, расстрелов, ГУЛАГа, реабилитации). В случае с иностранными корреспондентами этот список чаще всего ограничивался административной высылкой за пределы СССР. 10 июня 1937 года второй, оперативный отдел Главного управления государственной безопасности (ГУГБ) НКВД СССР решением директивной Инстанции (Политбюро) был разделен на два подразделения. Было решено: «а) выделить из второго отдела всю технику (радио, телефон, тайнопись, перлюстрация) в самостоятельный 12 отдел оперативно-разведывательной техники. б) За вторым отделом оставить функции: наружной разведки, розыска скрывшихся преступников, производства арестов, наблюдение за дипломатическим корпусом»25 . Можно предположить, что где-то между «скрывшимися преступниками» и «дипломатическим корпусом» помещалось и «обслуживание» иностранных корреспондентов. 28 марта 1938 года оргструктура ГУГБ была скорректирована в очередной раз26 . Само Управление госбезопасности было признано громоздким подразделением, где не было «четкого разделения работы между его отделами, ряд отраслей хозяйства и культуры не обслуживаются вовсе или обслуживаются недостаточно». Императивными признавались «задачи наиболее полного охвата оперативно-чекистскими мероприятиями всех отраслей хозяйства, культуры и управления и для наиболее успешной борьбы с проявлениями всех видов контрреволюции». Отныне третьему отделу Первого управления - отделу контрразведки (КРО) - вменялось в обязанность «чекистское обслуживание иностранных посольств, консульств, торговых представительств и колоний иностранцев на территории СССР; контингенты национального населения сопредельных буржуазных фашистских государств: немцы, поляки, латыши, иранцы, корейцы и т.п.; реэмигранты, политэмиграция, МОПР27 , ИККИ28 , Профинтерн29 , иностранные издательства, внедрение в иностранные разведывательные органы, НКИД, НКвнешторг, Интурист и т.п.».   В этом перечне - вся наглядная архитектура анатомического театра репрессивного аппарата невиданного в истории государства тотального террора, в который превратился в те годы СССР. Примечательно, что наедине с собой режим и его первосвященники, жрецы и слуги забывали о приличиях демагогической идеологии. Согласно сверхсекретной документации, фашисты, коминтерновцы-антифашисты и интернационалисты, дипломаты, свои и чужие фактически оказывались в одной стилистической категории врагов. Всех их курировал один контрразведывательный отдел Лубянки. Советские граждане и иностранные подданные, политэмигранты и дипломаты с визово-паспортным иммунитетом на территории СССР попадали под один полицейский тоталитарный колпак. Ещё нагляднее подобный цинизм становился при расшифровке сферы деятельности четвертого, секретно-политического отдела (СПО) ГУГБ - главного коллективного палача советской культуры и искусства. СПО курировал следующие контингенты отечественной интеллигенции (последовательность перечисления строго сохраняется по документу): троцкисты, правые, меньшевики, эсеры, бундовцы и другие антисоветские партии и группировки; духовенство, сектанты, интеллигенция - артисты, писатели, художники, врачи; система НКпроса; Комитет искусства, научные учреждения30 . Следует ещё раз подчеркнуть, что на мистическом уровне государственного строительства полицейский режим всё-таки относил интеллигенцию к имманентно чуждой, враждебной, антагонистической и криминально-болезненной категории. Иначе бы она не «обслуживалась», за ней бы «наружно» не наблюдали, не «устанавливали», не разыскивали, не арестовывали, не стирали бы в лагерную пыль в одной упряжке с другими заклятыми врагами режима: троцкистами, эсерами, бундовцами, православным духовенством и сектантами. В сравнении с полусекретной номенклатурой партийных и государственных учреждений в чекистском делопроизводственном хозяйстве образца тридцать седьмого - тридцать восьмого годов виден беспрецедентный цинизм при проведении словесной характеристики объектов контролируемого общества. Нет и намека на большевистскую идеологическую демагогию: есть обыкновенный фашизм. Все эти отделы постоянно деструктивно уничтожали врагов среди своих, чужих среди друзей. Тысячи людей агентурно разрабатывались, карались и миловались именно СПО ГУГБ НКВД СССР и его подразделениями на местах. А ведь ещё были бесконечные зловещие аббревиатуры типа КСК СНК31 , КПК ЦК32 , ОРПО ЦК ВКП(б)33 . Чем не дыр бул щыл убешщур скум вы со бу р л эз Алексея Крученых34, чье фонетическое пророчество 1913 года в этой тотальной аббревиатуре вперед на весь ХХ российский век в зауми полубезумия зашифровало трагедию миллионов замученных соотечественников? В результате хаотической деятельности носителей аббревиатур в условиях тотальной слежки, перекрестных провокаций, доносов, прослушек, склеек, сбросов компрометирующей информации у подданных бывшей Российской империи и у иностранцев в сталинской Москве не оставалось свободной территории для неконтролируемых маневров и несанкционированных контактов. Субъекты и объекты оказывались просвеченными рентгеновскими лучами исторической неизбежности. Краткий обзор жанров чекистского литературного творчества Понятно, что такие структуры, как СПО ГУГБ НКВД СССР и его подразделения на местах, оставили необъятные «литературные» архивы. В виде лирического отступления приведем краткий обзор жанров чекистского творчества. На низшей ступени информационного обеспечения диктатуры пролетариата стояла «Агентурная записка». На ней фиксировались кличка источника (например, «Минарет») и фамилия принявшего «записку» чекиста (подлинная). «Записка» в стиле газетного сообщения повествовала о месте, времени и содержании встречи разработчика с разрабатываемым.   Агентурная записка Ист[очник] - “Минарет” Принял - Федоров Случайно встретившись на улице (Невский) с Б. А. Лавреневым35 мне удалось услышать от него следующее: - Сейчас работаю над сценарием “Первой Конной”, работа и интересная, и волокитная36 . Главная беда в том, что материалы необходимые не достанешь. Достать-то я их все равно достану, но время идёт. Дело в том, что в уважаемом Наркомате обороны страшенная камарилья, склоки и т.п. закулисные истории. Буденный, узнав о том, что сценарий буду писать по инициативе Ворошилова, встал в амбицию: “Пусть Клим и материалы дает”. Обиделся, значит. Вопрос к Лавреневу (мой): “А если бы инициатива была со стороны Буденного?” Лавренев: “То Ворошилов бы начал палки в колеса вставлять. Там у них такое делается, я те дам. Во всесоюзном масштабе, что называется”. По словам Лавренева, он поставил условие Ворошилову, напишет сценарий и чтобы получил 3-х месячный отпуск в Париж. Ворошилов якобы согласился. О своих взаимоотношениях с Наркоматом Обороны (о взаимоотношениях, конечно, на короткую ногу) Лавренев любит распространяться везде и всюду: и в клубе, и при встрече со знакомыми на улице, и даже в магазине, покупая папиросы. Рассчитывает главным образом на эффект, который производят на невольных слушателей его высказывания, причем слушатели, конечно, бывают приятно удивлены, узнавая, что говорит известный писатель Лавренев. Фамилия Лавренев часто срывается из уст её носителя. 28. 5. 35 г. 37 По законам жанра «Агентурная записка» могла содержать обобщающий вывод, реже - конкретную просьбу санкционировать арест. Как правило, чекисты не советовали «Что делать?». Чаще они отвечали на вопрос «Кто виноват?». Решение об аресте должно было исходить от партийно-государственного руководства. Следующий вид творчества представляла обобщающая «Справка» под грифом «Агентурно». Агентурные «Записки» сводились воедино в «Агентурные справки»-обзоры. На них фигурировали реальные имя и профессия «источника». В середине 30-х годов такая «Справка» визировалась одним из крупных руководителей Наркомата внутренних дел (заместителем наркома или начальником управления) и, часто через секретариат наркома или минуя его, подавалась в Центральный Комитет партии. Руководство партии и государства реализовывало свое право на приоритетное получение информации. В «Справке» в обобщенной форме подводились итоги деятельности конкретного кандидата на арест, основанные на информации нескольких агентов. В «Справке», согласно канонической форме партийной характеристики, приводились анкетные данные о кандидате: год и место рождения, партийность, социальное происхождение, родители. Человека Икс опутывала сеть показаний реальных, а чаще всего мнимых соучастников. У автора и получателя формально грамотной записки создавалась иллюзия существования контрреволюционной группы и заговора. В то же время содержание информации о составе преступления было нередко вульгарно-склочным.   Например, писатель Н. «в очереди у булочной передавал провокационные измышления о том, что якобы в деревнях вымирают люди и распространено людоедство». Или, «остановившись у одной из очередей», П. «произнес следующую речь: “Энтузиазм, товарищи. Энергичнее жмите. Нет таких крепостей, которых большевики не могли бы взять. Вперед, за селёдкой”». Упоминание о крепостях было дословным цитированием одного из лозунговых афоризмов Сталина. Подобный материал, достойный рассказов Зощенко, подводился под одного из арестованных вождей оппозиции (например, Льва Каменева), подтверждался показаниями арестованного К. и, что наиболее важно, подписывался начальником Секретно-политического отдела ГУГБ. В такой форме с формальной просьбой об указаниях он отсылался наркому или секретарям ЦК для санкции на арест. Санкция, как правило, давалась. Разновидностью «Агентурной справки» была «Агентурная сводка». Она также подписывалась руководителем чекистского подразделения, но для цензурного редактирования подавалась не непосредственно в ЦК, а сначала начальству в НКВД. Например, заместитель начальника отдела Б. Берман - замнаркому Якову Агранову38 . Агранов решал, как дальше поступать с «сигналом». Особым видом информационной поддержки была перлюстрация писем   При этом указывались: автор и получатель корреспонденции, их адреса и должности. Перлюстрированные письма также посылались в ЦК. С усовершенствованием техники на Старую площадь подавались стенограммы прослушек - «справки о зафиксированном оперативной техникой 31 декабря 1946 г. разговоре <…> со своей женой». Практиковалось подпольное «стенографирование» бесед. Писатель Z или дирижер Y изливали душу в исповеди на казенной квартире, а за перегородкой сидели стенографисты (стенографистки) и все cказанное фиксировали на бумаге. Расшифрованный текст передавался по командной цепочке. Ноябрь 1936 года. Владимир Ставский - Николаю Ежову. Не писатель и руководитель Союза советских писателей Ставский - наркому внутренних дел Ежову, а член Комиссии Партийного Контроля Ставский - председателю этой Комиссии Ежову: «Сообщаю, что 16.11 этого [1936] года мне позвонил Д. Бедный и просил посетить его, чтобы “пока не поздно, рассказать, как произошла история с “Богатырями”39 . Я заехал к нему, в течение почти двух часов Д. Бедный говорил, - стенограмму его речи прилагаю. Был он крайне взволнован, говорил бессвязно. Провожая меня, он выразил опасение, что его вышлют из Москвы, что он уже распорядился, как будет жить семья»40 . На основании подобных сигналов, подаваемых из ведомства «щита и меча», «ум, честь и совесть нашей эпохи» (большевистская партия) вершила судьбами людей и строила свою кадровую политику. В случае с Лавреневым он не только не поехал в Париж на три месяца ни в тридцать пятом, ни в тридцать седьмом, но и от работы над сценарием о 1-й Конной был отстранен. Фильм будет снят по сценарию Всеволода Вишневского.   Понятно, что все пилигримы, допускаемые к кремлевскому двору, все иностранные корреспонденты и дипломаты в Москве были опутаны этой паутиной шпионажа, доносов, провокаций и предательства. Да и в случае с советскими подданными всю эту агентурную информацию проверяли и принимали во внимание при награждениях деятелей искусства и рядовых советских людей орденами, присуждении им премий, выдаче разрешений на выезд за границу, поступлении на самую незначительную номенклатурную должность. Высшим проявлением почтовой и фельдъегерской связи между Лубянкой и Кремлём были письма и докладные наркомов Ягоды, Ежова, Берии, Абакумова, Круглова&serverurl=http://www.pseudology.org&server_name=Псевдология&referrer1=http://www.pseudology.org&referrer2=ПСЕВДОЛОГИЯ&target=>Круглова - Сталину, Молотову, Жданову, Маленкову&serverurl=http://www.pseudology.org&server_name=Псевдология&referrer1=http://www.pseudology.org&referrer2=ПСЕВДОЛОГИЯ&target=>Маленкову, в Политбюро. После убийства Кирова 1 декабря 1934 года на роль главного рассказчика и поставщика фельетонов и историй - случаев из раздела криминальной хроники - вместо Генриха Ягоды выдвинулся Николай Ежов. По мнению Сталина, творчество руководителей тайной полиции во главе с Ягодой и стилистически, и концептуально, и философски устаревало. Оно не оказалось на высоте сложных задач, которые ставили перед штабом большевистской революции новая эпоха, угрозы и вызовы германо-итальянского фашизма на Западе и японских самураев на Востоке. Нужны были новые истории и новые рассказчики, которые добавили бы в полицейскую летопись Страны Советов элементы делового и внятного цинизма и отбросили демагогическую шелуху о гуманизме и классовой справедливости. Пора было возвращаться к реальным делам и работе, к возрожденному на новом историческом этапе царскому казенному делопроизводству и к жандармско-охранному мастерству масштабных провокаций школ полковника Зубатова, попа Гапона, пиротехника Азефа и социал-демократического аппаратчика и агента-провокатора Романа Малиновского. При подготовке первого московского процесса Ежов выступает наблюдателем и критиком. Формально процесс готовили чекисты. Диссонансным аккордом к финалу судилища прозвучит выстрел в элитном дачном поселке Болшево под Москвой. Недалеко от показательной коммуны НКВД в горниле педагогической поэмы перековывались бывшие беспризорники и деклассированные элементы. Здесь на одной из дач ЦИК Союза ССР покончил с собой Михаил Томский - бывший член Политбюро, профсоюзный вождь и один из лидеров правого («бухаринского») блока. Ежов продолжает свою рукопись - отчёт для Сталина. Он немедленно выезжает в Болшево и продолжает рассказ: в беседе с ним вдова Томского называет «фамилию товарища, игравшего роль в выступлении правых».   Это фамилия наркома внутренних дел Ягоды. Томская хотела сообщить эту тайну лично Сталину, так как начальник Cекретно-политического отдела ГУГБ Г.А. Молчанов допрашивал с пристрастием (через год Молчанов исчезнет). К моменту завершения процесса Лазарь Каганович и Серго Орджоникидзе предложили Ежову выехать в Сочи к отдыхавшему там Сталину и лично проинформировать вождя о новых деталях дела, с тем чтобы получить ценные указания. Далее в черновике-отчете на имя вождя следует детективно-ликвидаторская цепочка: «2. Позавчера Аркуса41-42 и Туманова43 ликвидировали. Дело Членова выделили особо. Он нам ещё понадобится по линии допросов Глебовой44 . Ягода сказал Агранову: “Ежов и Молчанов знают фамилию, но не хотят мне сообщить. Видимо, речь идёт обо мне”»45. Так до бесконечности: поток сознания в ключе социалистического реализма   Сталин усваивал эту информацию и передавал её своим иностранным собеседникам. Режиссура второго московского процесса - метафора сталинской юстиции. Сталин лукавил, подозревая плохую организацию первого московского процесса. Ведь он сам сконструировал его идеологическую и медийную составляющую. Хотя задумана она была несколько посредственно и примитивно. Сравним информационную поддержку двух процессов в режиссуре Сталина и в исполнении Политбюро и Старой площади. 19 августа 1936 года Политбюро приняло решение «О процессе к-р троцкистско-зиновьевской террористической группы». Все детали были обговорены в шифровке Ежова и Кагановича Сталину от 17 августа46 . Решение - краткое и неэффектное. Например, «считать возможным допустить на процесс послов иностранных государств, выдав им билеты персонально». Подготовка второго процесса как театрализованного действа оказалась качественно иной. Решение Политбюро от 22 января 1937 года детально фиксировало многие нюансы режиссерской трактовки:   1) В печати именовать процесс: “Процесс антисоветского троцкистского центра” <...> 2) Исключить из числа свидетелей Штиклинга и Леоненко47 <...> 4) Утвердить следующий состав суда: председательствующий, члены суда <...> 5) Процесс вести в Октябрьском зале Дома союзов <...> 6) Допустить послов иностранных государств или их заменяющих, если последние изъявят желание присутствовать на процессе. 7) Допустить на процесс иностранных корреспондентов буржуазной и коммунистической печати».   Поименно перечисляются девятнадцать особо ценных советских центральных, местных, а также московских газет на иностранных языках (в том числе «Ленинградская Правда», «Заря Востока», «Уральский рабочий», «Звезда», «Советская Сибирь», «Горьковская коммуна», «Молот», «Бакинский рабочий», «Москоу дейли ньюс»).   «Вызвать свидетелей, экспертов. Установить следующий порядок допроса обвиняемых: Пятаков, Радек, Сокольников. 12) Принять предложение тов. Таля о порядке освещения процесса в печати. 13) Допустить по спецпропускам представителей рабочих, колхозников, интеллигенции от разных областей Союза. Персональный состав определить Андрееву и Ежову. 14) Не возражать против присутствия на процессе иностранных писателей Фейхтвангера и Андерсена-Нексё. 15) Предложить тт. Стецкому, Талю и Вышинскому издать от имени Наркомюста полный стенографический отчёт судебного процесса на французском, немецком, английском и испанском языках. Срок издания 5 дней после окончания процесса»48 . Особое приложение для Б. Таля: «О порядке освещения в печати материалов о процессе» 1. «Правде», «Известиям», «За индустриализацию», «Гудку», «Рабочей Москве» - ежедневно уделять полторы полосы, а остальным газетам - полосу. Обвинительное заключение, речь прокурора и приговор - печатать полностью. Весь материал по процессу обязан проходить через ТАСС, «имеющий для этого специальный аппарат».   «Кроме того, печатать в газетах статьи и отклики по ходу процесса». Все материалы публикуются с визой Стецкого, Таля, Мехлиса, Вышинского и Агранова (чрезвычайная комиссия Политбюро для рекламно-идеологического освещения процесса). При этом ничего не сказано о радио - этой живой радиогазете. «4. Обязать комиссию сдавать ежедневный отчёт о процессе в газету не позже одного часа ночи»49 . В этом сценарии чувствуются уроки режиссуры проведения съездов партии, комсомола и профсоюзов, утверждения отчетных докладов ЦК, основных речей и резолюций по ним или съезда писателей 1934 года с подробным расписанием ролей и порядком освещения его хода работы в печати. Номенклатурное творчество в очередной раз становилось фантастикой на грани сказки. Только художественный вымысел оборачивался вполне реальными статьями Уголовного кодекса, лагерями и расстрелами. Концептуально-пропагандистскую убогость первого процесса по сценарию нужно было преодолеть на втором судилище. Международным гарантом сертифицированности идеологического продукта должны были стать Лион Фейхтвангер и в меньшей степени другой лояльный попутчик Страны Советов - датчанин Мартин Андерсен-Нексе, а также такие особо ценные западные корреспонденты в Москве, как Вальтер Дюранти или дипломаты типа американского посла в СССР Джозефа Дэвиса50 . Вальтер Дюранти Были у Сталина и протокольные беседы-интервью с американскими корреспондентами и гостями. Рой Говард уже упоминался. Сталин давал интервью Юджину Лайонсу 51 в 1930 году и Вальтеру Дюранти в 1930 и 1933-м52 . Но журналисты элитой не считались. Аккредитованные в Москве на постоянной основе, по престижу они были на порядок ниже дипломатов. Кроме того, некоторые из них родились в царской России и приехали в СССР как бы к себе на историческую родину. Наёмные труженики западных информационных трестов, буржуазных концернов по покупке, переработке и полуфабрикатной торговле информацией, корреспонденты западных СМИ подчинялись двойной дисциплине: гнёту и диктату своих работодателей и контролю полицейских кураторов и провокаторов из ЧК-ОГПУ-НКВД и НКИД, которые в любой момент могли выдворить журналиста из страны вместе с букетом сопутствующих проблем. В последние годы жизни Сталин будет общаться с западными журнали­стами лишь в единичных случаях и то не непосредственно, а путем передачи ответов на их вопросы в письменном виде. В 1925 году едва ли не самый лояльный (в будущем) трубадур Сталина из числа наличных американских журналистов, корреспондент «Нью-Йорк таймс» в Москве Вальтер Дюранти оказался на один шаг от принудительной и скандальной депортации из Союза ССР, и сам факт обсуждения его «дела» на Политбюро стал наглядной иллюстрацией постоянных уточнений правил игры властей с представителями зарубежных СМИ. 27 октября по сообщению замнаркома иностранных дел Литвинова53 Политбюро постановило «выслать из пределов СССР американского корреспондента Дюранти за злостную клевету на деятелей Соввласти»54 . Однако через два дня решение было отменено. Можно только гадать почему. Возможно, с Дюранти провели беседу в компетентных органах. 29 октября Политбюро поручило «расследовать, какими путями дошли до Дюранти полученные им сведения, а равно каким образом Андрейчин55 узнал, что вопрос о высылке стоит в повестке Политбюро»56 . Утечка информации возмутила кремлевских небожителей (напомним, что в этом же году произошел скандал, связанный с книгой Макса Истмена). 17 ноября 1926 года Дюранти из своего офиса в Дмитровском переулке на Петровке обратится к Сталину с просьбой об интервью. Он сообщит вождю дежурные сведения о себе: в Москве с 1921 года, пресс-отдел НКИД может подтвердить, что он посылал из Москвы сообщения «честным и объективным образом». Дюранти находит важнейший механизм для привлечения внимания вождя к своей особе. Он доказывает свою незаменимость в формировании правильного образа Генерального секретаря: «Ваше положение было в большой степени неправильно интерпретировано и не понято, я чувствую, что было бы весьма желательным в настоящий момент дать подлинные факты к анализу положения дела, насколько проще и точнее это возможно». Разыгрывая дипломатическую «оперу», Дюранти не останавливается на арии трубадура культа личности. Следует информация исключительно политической важности: «Когда я был в Америке прошлой весной, я был принят президентом Кулиджем, господином Гувером, господином Келлогом, сенатором Бора и др. для конфиденциального обсуждения русских дел57. Я говорю это не в духе личной похвальбы, а просто для того, чтобы убедить Вас в том, что любое сообщение, которое Вы пожелаете сделать мне, будет встречено с серьезным и достойным вниманием в Соединенных Штатах»58 . Не ранее 30 ноября 1930 года чекист Миронов направил Сталину агентурное сообщение «Анонима» о впечатлении, произведенном на Дюранти беседой со Сталиным:   Дюранти ушел под сильным впечатлением беседы, утомленный - как он сказал - как бы после большого физического напряжения. Он сначала решил дать три телеграммы:   1) личность, 2) общее европейское положение и 3) СССР и Америка.   Затем ему показалось, что такую массу материала удобнее всего будет обработать в форме журнальной статьи, которую он протелеграфирует в Америку для журнала, издаваемого его газетой. Однако, обменявшись телеграммами с европейским директором “Нью-Йорк таймс”, он последовал его совету и решил сейчас же дать две телеграммы - одну об Европе, Америке и СССР с небольшими штрихами, относящимися к личности собеседника, и другую - уже специально посвященную портретной зарисовке - жанр, в котором Дюранти особенно хорош. Как мне передавал один иностранный корреспондент, инкоры очень удивлены тем, как разнятся впечатления о беседе у Лайонса и Дюранти. Первый передает свои впечатления как от встречи с простым, добродушным, почти наивным человеком. Дюранти же говорит о большой, концентрированной, почти мрачной силе59 В недалеком будущем Дюранти окажется самым услужливым по отношению к сталинскому режиму американским журналистом. В 1936 году видный советский дипломат и эмиссар Сталина в Соединенных Штатах Константин Уманский60 сообщит в Кремль из Нью-Йорка:   Дюранти в этот приезд сюда вел себя особенно дружественно. На одном из завтраков с банкирами в Нью-Йорке выступил с речью, в которой (кстати говоря, будучи в не совсем трезвом виде, что с ним случается все чаще) без стеснения ругал американцев за провинциализм, за увлечение внутренним политиканством накануне неизбежных военных потрясений, за недооценку успехов СССР и значения торговли с ним и т.д. Статьи его Вам известны. Кое-что найдете в первом бюллетене на русском языке о сов[етской] информации в ам[ериканской] прессе, посылаемой этой почтой. Беллетристические опыты Дюранти особым успехом не пользуются и ничего ему не обещают. Он снова начал понимать, что СССР составил его славу и что совсем от Москвы он не может отказаться. Предоставление ему приличной квартиры вместо нынешнего безобразия несомненно приковало бы его в большей степени к Москве. Очень прошу Вас серьезно заняться этим вопросом. Значение Дюранти для нас здесь по-прежнему громадное, в Москве мы его явно недооцениваем (Уманский)61 Отношения соввласти с иностранными корреспондентами отличались не только атмосферой неприкрытой купли-продажи, но и иезуитскими двойными стандартами; они сопровождались жесткими полицейскими требованиями секретности, шифруемости и постоянными закулисными интригами. Результатом всего этого было нежелание называть причины проблем и конфликтов своими или хотя бы отдаленно подлинными именами. Система гибких скидок, поблажек и либеральных привилегий искусно применялась НКВД по подсказке Кремля по отношению к иностранным дипломатам, журналистам. Постоянных правил игры не было, они менялись по нескольку раз в год. Логику искать в них бесполезно, точно так же как выстраивать рационалистические схемы и формулы в механизме принятия решений сталинским руководством. 7 декабря 1937 года Политбюро в подборке решений «Вопросы НКИД» рассмотрело вопрос «О жалобах иностранных дипломатов». Решили:   «Предложить НКВД: 1. Не чинить препятствия выезду за границу советских гражданок, вышедших замуж за иностранных дипломатов или других иностранных граждан, в случае высылки или добровольного выезда последних из СССР, если нет основания подозревать фиктивность браков <…> 4. Не чинить препятствий иностранным дипломатам к вывозу за границу их личных книг и библиотек»62 . 8 апреля 1938 года Политбюро в развитие предыдущего решения рассмотрело вопрос НКИД и НКВТ: «1. Прекратить установившуюся практику выдачи разрешений на вывоз членами иностранного дипломатического корпуса предметов старины и искусства, запрещенных к вывозу действующими таможенными правилами»63 . «Личные книги и библиотеки», разрешенные к вывозу за четыре месяца до этого, относились к «предметам старины и искусства» или нет? Похоже, что бюрократические структуры царской России с присущими им многовековой охранительной и ксенофоб­ской психологией и шпиономанией перекочевали в советскую систему. При этом «царские» бюрократы-делопроизводители в советских условиях манипулировали «новыми» кадрами выдвиженцев и назначенцев по праву спецев настолько умело, что последние в беспамятстве ведомственной некомпетентности оказывались заложниками монархического делопроизводства, доставшегося новой власти в наследство вместе с чиновниками, мебелью, курьершами, агентурой, дипломатическими шифровальщиками, печатными машинками, сургучными печатями и скоросшивателями старого режима. 7-8 июня 1906 года Николай II получил депешу от Совета Министров: «Вашему Императорскому величеству благоугодно было на одном из переданных Председателю Совета Министров всеподданнейших писем, в которых обращалось внимание на некоторые появившиеся в последнее время газетные статьи крайнего направления, положить следующую резолюцию». Знакомая ситуация. Текст монаршего вердикта на появление «газетных статей крайнего направления»: «Действительно отвратительные статьи. Раз газеты толкают на революцию - следовало бы их прямо закрывать. Нельзя законными мерами бороться с анархиею. Правительство обязано спасти народ от вливаемого в него яда, а не сидеть только на законе»64 . Как выбирали сталинских собеседников Подтекстом конъюнктурного интереса советской стороны к иностранцам нередко была вульгарная конспирология: убедить гостей в реальности тайных акций международного империализма и его внутренней агентуры. Каждому гостю отводилась своя характерная роль в этом театре. В 1932 году Барбюс - ключевая фигура в подготовке Амстердамского антивоенного конгресса, организатор журналистского сообщества (субсидии его газете «Монд»).   В 1934 году председатель Пен-клуба&serverurl=http://www.pseudology.org&server_name=Псевдология&referrer1=http://www.pseudology.org&referrer2=ПСЕВДОЛОГИЯ&target=>Пен-клуба Герберт Уэллс - гарант получения поддержки среди либеральных кругов на Западе съезду советских писателей (Уэллс наивно рассчитывал добиться от Сталина разрешения на вступление ССП в международный Пен-клуб). В 1935 году от Ромена Роллана ждали идеологической поддержки Парижского конгресса деятелей культуры. От Мальро в 1936 году - обеспечения всеевропейской поддержки республиканской Испании. В Андре Жиде в 1935-1936 годах видели главного координатора мобилизации западноевропейской интеллигенции под знаменами Советского Союза в условиях «единого фронта». Лион Фейхтвангер в 1937 году - символ перегруппировки сил немецкой антифашистской эмиграции. Наконец, от Рафаэля Альберти в том же 1937-м ждали обеспечения просоветской радикализации испанской интеллигенции в условиях неблагоприятного развития событий на Пиренейском полуострове. И так далее. Вечное ожидание. Сталин в любой конкретной ситуации искал главное действующее лицо, начальника над другими или ответственного за мероприятие. Созыв комиссии за таким-то. Иногда в скобках пояснялось: «с заменой имярек». Режим, следуя иерархическому инстинкту всегда и во всем назначать персонально ответственного, при подготовке поездок в СССР иностранных гостей и с советской стороны выдвигал негласного руководителя, по сути становившегося заложником в случае провала каждой организуемой акции (Бухарин, Радек, Кольцов, Эренбург и т. д.). Ритуал общения Сталина с западными пилигримами исчезнет вместе с естественным физическим или насильственным уходом из жизни людей, которые этот жанр культивировали. Сталин был вменяем и внушаем. Когда жили западники Горький, Бухарин, Радек, Кольцов, Аросев, Таль, Стецкий - люди, знавшие иностранные языки, европейскую культуру и жизнь на Западе, - привлечение к сталинскому двору именитых интеллектуальных вождей поколения было для них не только престижной, но весьма материалистической акцией, ещё одним личным успехом на внешнеполитическом фронте. «Партия» западников коминтерновско-интернационалистского толка убеждала Сталина в необходимости таких визитов.   Вождь и приглашал гостей под персональную ответственность ходатаев. Не станет людей, ценивших эстетику общения с западным миром, исчезнут и западные пилигримы на кремлевском дворе. После физического уничтожения этих лоббистов чудом оставшийся в живых Илья Эренбург в подобных занятиях замечен уже не будет. Он уйдет в тень сразу же после скандала с поездкой Андре Жида. Проделать этот маневр в роковом тридцать седьмом было фигурой высшего политического пилотажа. Хотя западным писателям и после войны попытаются навязать полувоенные структуры организаций типа Всемирного Совета Мира, но они окажутся мертворожденными демагогическими проектами. Пилигримы, сопровождающие и обслуга Кураторами пилигримов с принимающей стороны были не только девушки-переводчицы из «Интуриста». Подключались смежные структуры - ВОКС, иностранная комиссия Союза советских писателей, отдел печати Наркомата иностранных дел, ЦК Международной организации рабочей помощи и т.д. Важную роль играли дублеры, сопровождающие именитых гостей. В коллективной группе или в свите иностранного гостя случайных людей не бывало. При Барбюсе состоял Альфред Курелла - член КП Германии, первоначально приставленный Москвой к Барбюсу для усиления большевистского влияния в амстердамском антивоенном комитете65 . С точки зрения достижения наиболее эффективных результатов поездок западных пилигримов «групповой туризм» гостей оказывался менее продуктивным, чем одиночный. Это станет очевидным в случаях с Бернардом Шоу и леди Астор66 , Ролланом и его женой Марией Павловной Кудашевой, с Андре Жидом и группой его молодых единомышленников. Те, кто прибывал в СССР в одиночестве, добивались больших профессиональных успехов, чем гости, обременённые свидетелями. Такова закономерность. Эмиль Людвиг, Герберт Уэллс, Лион Фейхтвангер приезжали в Москву одни, как в командировку. Проект неизбежно венчался успехом. И наоборот. В случае с Ролланом и его русской женой поездку омрачила переменная облачность. Провал ознаменует поездку Жида и его тургруппу поддержки из молодых учеников писателя. Полупровальными окажутся результаты и у Бернарда Шоу по причине говорливости леди Астор и особенностей провокационного характера самого гостя. С увеличением количества свиты гостей возрастала вероятность компромата, поставляемого НКВД. Для пуритански-мещанского сталинского «узкого круга» руководства негативная информация из курьезной детали часто превращалась в решающий фактор в механизме принятия решений, а процесс сбора компромата - в самоцель и стержень мироздания. Уничтожая миллионы людей, полуграмотные кремлевские вожди краснели и негодовали при любом нетрадиционном развитии сюжета. Например, компроматом виделась аура скандальной связи Уэллса с баронессой М. Будберг. 8 июля 1938 года директор Гослитиздата С. Лозовский сообщит Сталину и Молотову о том, что Будберг «забрала в свои руки представительство интересов Горького за границей. Дело идёт не только о потере нескольких тысяч фунт[ов] ст[ерлингов], а о том, что баронесса Будберг - заведомо подозрительный тип. После обыска у неё в Сорренто в 1925 г. стало известно, что она является агентом Интеллидженс Сервиса. У неё на руках несколько сотен писем Горького и некоторые рукописи, которые она припрятала. Теперь эта ловкая баба устроилась в качестве утешительницы при Герберте Уэльсе (так в тексте. - Л. М.) с явной целью обделывать свои темные дела за спиной этого писателя»67-68.   Был ли компромат на Андре Жида, посмевшего приехать в СССР за казенный счет с компанией молодых интеллектуалов? Возможно, что да. Возглас Жданова на полях перевода книги: «Защитник гомосексуалистов!» - едва ли был спонтанным взрывом эмоций69. Для Сталина - пленника патриархальных представлений о ролях, - важно было создание идеальных условий для исполнения традиционно-заурядной роли «хозяина-мужчины». Пожалуй, лишь Фейхтвангер и Эмиль Людвиг отвечали этому стереотипу (опять-таки в представлении Сталина). Женщины в делегациях и на встречах оказывались отягчающим ситуацию обстоятельством   При декларируемом Сталиным равноправии полов, при его маниакальном повторении редакторских указаний с требованием симметрии: спортсмены - спортсменки, трактористы - трактористки, комбайнеры - комбайнерши, колхозники - колхозницы, после снятия этого тонкого слоя демагогической риторики выступало реальное отношение Сталина к женщинам, а именно: патриархальное мракобесие. В реальном сталинском мироздании женщине не отводилось даже подсобной роли помощницы-домработницы. В середине мая 1936 года секретарь ЦК Н.И. Ежов переслал Сталину два письма: одно от лидера украинского филиала большевистской партии Станислава Косиора70 и письмо из ссылки в Минусинске его брата - Владимира Косиора.   Ст. Косиор: «Николай Иванович - посылаю тебе письмо моего брата Владимира - троцкиста». Ежов затребовал у НКВД прислать для ознакомления дело арестованного, репетируя рассмотрение ходатайств родственников репрессированных (по той же схеме, что в 1934 году рассматривалось дело Осипа Мандельштама). Затем Ежов переслал документы Сталину в форме инсинуированного неформального доноса на Ст. Косиора. На записке Ежова Сталин начертал директивную резолюцию - трафаретный образец будущего разрешения всех спорных вопросов по схожим сюжетам:   Тов. Ежов. По всему видно, что Вл. Косиор - чуждый рабочему классу субъект, враг советской власти и шантажист. Мерилом всего - партии, рабочего класса, власти, законности - является для него судьба его жены, и только она. Видно, Вл. Косиор порядочный мещанин и пошляк, а жена его “попалась” основательно, иначе он не пытался бы шантажировать его брата в самоубийстве. Поразительно, что Ст. Косиор находит возможным вмешиваться в это шантажистское дело. И. Сталин71 Намёк на саму возможность выяснить истинное, а не декларируемое отношение Сталина к женщине (равно как и к другим темам), уличить его в этом отношении, приводил вождя к неконтролируемому эмоциональному взрыву. В начале апреля 1930 года на волне критики «головокружения от успехов» в колхозном строительстве некто Николай Иванович Кин из Херсона пытался образумить вождя:   Теперь немного относительно раскулачивания. Кулака-то мы ликвидируем, а нищету и беспризорность развиваем, выбрасываем детей кулаков ни в чем не повинных на улицу. С одной стороны, боремся с беспризорностью, эпидемией и преступностью, тратим большие день­ги на это дело, а с другой стороны - разводим. Об этом необходимо подумать. Теперь в отношении роста материального положения рабо­чих: до 1928 г. материальное положение с каждым годом росло и креп­ло, укреплялся авторитет нашей партии и сов­власти не только внутри страны, но и за границей, а теперь мы дошли до того, что уже есть нечего, в кооперативе пусто, на базаре дорого, очереди в кооперативе растут, проклинают все на свете. Я уже не думаю о взрослых, но надо же подумать о детях наших, которые недоедают и недопивают, растет поколение больное и хилое. Всякие налоги на рабочих растут неимоверно, как то: квартирная плата, паи в рабкоп72 в раз­мере месячного заработка, вклады, госзаймы, лотереи и прочие от­числения, так что не успеваешь поворачиваться, и когда приходит получка, то тебе причитается 20-25 руб., и приходится отказывать не только себе, но и своим детям. Так что жизнь стала каторжная, так что мы перещеголяли иностранного рабочего в отношении всяких налогов. Мы в несколько раз живем хуже их, и народ от такой жизни стал настоящим дикарем и озверел до невозможности Далее: При росте народного хозяйства безусловно должны быть трудности, но из этого вовсе не следует, что мы должны идти к нищете. Вдумайтесь хорошенько в этот вопрос, побывайте в рабочих массах, особенно среди женщин, послушайте, что они говорят, послушайте, что говорят рядовые партийцы-рабочие,говорят, что если бы Ленин был жив, то этого бы не было и что Ленин мог работать коллективно со всеми старыми членами партии, а Сталин их всех разогнал73 22 апреля последовал гневный ответ-отповедь Сталина «Николаю Ивановичу Кину»: Тов. Кин! Письмо Ваше получил. Если бы Вы могли отдать себе отчёт в том, о чём Вы пишете в своём письме, Вы поняли бы без труда, что Ваши нападки несправедливы. Пройдет время, горячка отойдет, и Вы поймете, что Вы неправы от начала до конца. Поэтому я не берусь разубеждать Вас, коль скоро бабьи переговоры на базаре успели уже растрепать Ваши чувства, пусть время поработает над Вами74