Анатолий Клёсов

А наклонности у меня поначалу другие были. Первые пять лет своей жизни я провел в Инстербурге, как сначала назывался Черняховск Калининградской области. Когда я там родился, это еще была Восточная Пруссия, оккупированная Советской Армией. Только что оттуда выслали всех немцев.

И здания лежали в основном в руинах. Это у меня сохранилось в расплывчатых воспоминаниях. И мама рассказывала, что, когда у меня спрашивали, кем, мол, ты будешь, я уверенно отвечал, что буду летчиком и "буду бомбить несломатые дома". Видимо, детское стремление к повышению энтропии подсказывало разумное по тому времени решение по наведению порядка (не в энтропийном смысле) и справедливости.

В 1951 году наша военная семья, к тому времени увеличившись в числе с появлением моего младшего брата, переехала в Ригу. Ехали мы товарным поездом, и путь из Черняховска до Риги длился целых две недели.

В нашем вагоне была печка-буржуйка, я это хорошо помню. И еще помню, что мой папа отстал от поезда, и это было страшно, когда мы уехали, а его не было. Но две недели - срок немалый, и он поезд догнал.

В Риге мы провели последующие четыре года. Летом 1954-го, после окончания первого класса, я был в пионерском лагере "Гируляй" в Литве. Там я наблюдал полное солнечное затмение, когда в середине дня вдруг совершенно стемнело, сильно похолодало, и на небо вывалили звезды в полном составе. Это продолжалось несколько минут.

Это меня настолько поразило, что картину в деталях помню до сих пор. Уже потом, через много лет я прочитал, что затмение произошло 30 июня, и оно продолжалось около шести минут.

2

В лагере у меня было прозвище "натуралист", потому что я все пытался рассмотреть и изучить. И собирал всякую ерунду природного происхождения, включая жучков и бабочек, а также что-то вроде неорганизованного гербария. Но ходить по лесу нам не разрешали, потому что лес все еще был полон мин. Два мальчика из соседнего отряда на них подорвались, да и вообще подобных случаев было много. В литовских лесах все еще были остатки отрядов "лесных братьев". В общем, обстановка в прибалтийских пионерских лагерях в то время была довольно нервозной.

Жили мы в районе "буржуазной Риги", на улице Стрелковой, она же Стрельниеку Йела, дом номер один. В доме был магазин живой рыбы, и я часто ходил туда, как в аквапарк. Рядом проходила улица Кирова. Прямо за огромной площадью лежал городской парк.

Потом, много лет спустя, я побывал на этом месте и удивился тому, какой маленькой стала площадь. В канале в парке мы ловили рыбу, которая хватала все, что ей опускали: крючок с наживкой или тот же крючок, но без наживки, или даже просто палец. Ловить ее было очень легко, но она была очень маленькой.

А учился я в школе на улице Фриче Гайле. Сейчас её, наверное, уже переименовали, потому что, как понимаю, она была в свое время названа по имени Владимира Максимовича Фриче, "революционного искусствоведа", певца революции 1917 года, идеолога революционных преобразований в молодой советской России.

Фриче сыграл определенную роль в развитии "дела Академии наук" (1929-1931), хотя сам умер в 1930-м, через несколько месяцев после его "выбора" в академики, выбора со второго захода, под беспрецедентным нажимом правительства СССР. В первый раз его забаллотировали, потому что академики понимали, какое пополнение приходит. Но выборы, а точнее, невыборы, отменили. Но это уже отдельная история.

Сама улица Фриче была как музей. Перед нашей школой стояли два больших мраморных льва. Я, когда много позже был в Риге, тоже пошел на этих львов посмотреть, подозревая, что они, как и площадь, окажутся маленькими, но львов уже не было. Технически говоря, они стали очень маленькими. Зато я нашел свою первую учительницу. Это был 1970-й год, через 17 лет после того, как она была моей учительницей.

Самое интересное, что она меня узнала, и даже вспомнила, как зовут моих родителей. Я рассказал ей, что год назад я уже окончил МГУ, что меня оставили там работать на кафедре химической кинетики, и вот приехал делать доклад на международном симпозиуме "Химия природных соединений", и даже на английском языке, о каковом имею весьма смутное представление.

3

Честно говоря, своей тогдашней наглости по части языка я удивляюсь до сих пор. В школе я учил немецкий. На химфаке МГУ я попал в английскую группу, что было немудрено, так как все группы были английскими. Язык мне давался с трудом, видимо, потому что я его принципиально не учил. Не знаю, почему. Как сдавал зачеты - тоже не знаю.

На финальном экзамене по английскому языку - на втором или третьем курсе - я что-то лепил, по-моему, весьма несуразное. Экзаменаторша открыла мою зачетку, посмотрела на сплошные "отл", тяжело вздохнула и вывела "отлично". Видимо, проявила корпоративную солидарность. Другого объяснения у меня нет.

Но в чем-то она была права. Так оказалось, что десятью годами позже - после возвращения из США, где провел год на стажировке в 1974-75 гг - я стал президентом Английского клуба химического факультета МГУ, и преподаватели английского языка нашего факультета наравне с прочими участниками сидели в аудитории, тянули руки и задавали вопросы.

В Английском клубе проходили дискуссии, естественно, на английском языке, выступали гости из США и Англии, и моя обязанность была вести эти дискуссии. Естественно, опять же на английском. Кстати, на этих заседаниях клуба я смог оценить английский моей бывшей экзаменаторши. Это был легкий шок. Конечно, я виду не подавал. Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними, как говорили древние. Было забавно, когда моя студенческая преподавательница, выступив на заседании Клуба, объявила, что это она учила меня английскому. Что была сущая правда.

Так вот, в 1970-м я приехал делать доклад в Ригу на английском языке. За день до доклада я прочитал его по бумажке своей научной руководительнице, лежа на пляже на взморье. Она научила меня произносить несколько ключевых слов, и в целом доклад утвердила. Несколько лет спустя, вернувшись со стажировки в США и услышав "английский" моей руководительницы, я смог оценить урок, данный ей мне на рижском пляже.

4

Да, о докладе. Председателем на нашей секции был англичанин по фамилии Malcolm Dixon, один из крупнейших специалистов мира по ферментам и автор основной монографии того времени. Я рассказывал о субстратной специфичности ферментативных реакций, а именно ферментов под названием трипсин и химотрипсин.

Тогда я не знал, что, например, "химотрипсИн" надо произносить на английском языке как "кАймотрИпсин", а "изолейцИн" как "АйсолЮсин". Ну, и все остальное примерно также. Сначала я бойко произнес доклад на "английском", посмотрел на часы и увидел, что уложился в половину отведенного времени.

Тогда я сказал, что аудитория, видимо, хочет услышать мой доклад и на русском, и повторил на русском. Это меня, видимо, слегка выручило, так как Диксон немного говорил по-русски.

После того, как я закончил, Диксон, используя свое право председателя, сообщил аудитории, что тут вот такой-то (моя фамилия) рассказал нам о том, что... и повторил на английском для благодарной аудитории основное содержание моего доклада. Видимо, знание русского языка ему помогло.

Лет через пятнадцать после этого мы с Диксоном были сопредседателями на биохимической конференции в США, и я напомнил ему эту историю. Посмеялись, и я угостил его обедом.

Оглавление

www.pseudology.org