Воспоминания Марии Борисовны Цизман-Тит
Я родилась 16 августа 1926 года в селе Познановка Емельчинского района Киевской [ныне Житомирской] области. В 30-е годы, когда началась коллективизация, я хоть и маленькой была, но помню как у людей все отбирали. Приходили и к нам с длинными пиками, прокалывали сено, лазили на чердак. Но мама всегда имела своих знакомых среди чиновников продотряда, частенько они у нас ночевали, мама их кормила, поила и у нас ничего не брали.   Иногда налёт был на деревню, тогда срочно прятяли перины и подушки в яму. Милиционеры также останавливались в нашем доме, с винтовками и пистолетами за пазухой, иногда они появлялись среди ночи. Мама рассказывала мне, что их главный по фамилии Дубровский очень меня любил и я сама помню, как сидела у него на коленях. Он наливал вино в маленькую красивую крыночку, 20-25 грамм, и говорил мне: "Попробуй". Мой папа, Бертгольд (Борис) Фердинандович Цизман (родился 22 марта 1906 года), был из богатой семьи, а мама из очень бедной. Он был моложе мамы на один год, очень веселый и музыкальный, нас любил и никогда не обижал.   Мама, Эмма Даниловна Цизман, в девичестве Файст (родилась 20 февраля 1905 года), была не просто строгой, но даже очень суровой, работала как ишак, умело и экономно вела огромное хозяйство, дочерей приучала к труду с самого раннего детства. Где бы мы не жили, одеты мы были, да и питались, лучше всех. И это была заслуга матери. После свадьбы мама и папа жили в доме маминых родителей, Данилы и Альбины Файст. Moя бабушка не любила маму и однажды побила её уже замужнюю, когда дедушки не было дома. Мама пожаловалась своему отцу и тот дал взбучки своей жене. Я родилась в их доме, но затем родители построили свой собственный. Когда дедушка умирал, он позвал маму и очень её жалел, зная о бабушкиной нелюбви к ней, ему было 49 лет, в семье осталось семеро детей, бабушка стала усердно молиться, днём и ночью, и вскоре заболела - тронулась умом.   Когда взрослые ткали лён я должна была няньчить детей тёти Фриды, Рихарда и Маргариту. Я хорошо помню, как бабушка мне сказала, когда я грела для них молоко: "Выпей его сама, а их посади на горячую плиту". Когда она начинала буянить, её закрывали в столовой, где в углу стояла её кровать. Однажды в воскресенье мы были в гостях у тёти Фриды, кушали вареники, так бабушка вскочила со своей кровати, схватила нож и выбежала на улицу. Никто не мог её остановить, только мой папа, её зять, мог. Она отдала ему нож и вернулась домой. Говорили, что она его очень любила. Её отправили в Киев лечиться, где она и умерла в 1933 году. Мама и дядя Роберт, муж Фриды, поехали в Киев и там же её похоронили   Кроме Фриды у моей мамы были еще три сестры, Августа, Гульда и Марта, а также два брата, Эргарт и Эвальд Папиной сестре Эльзе было уже 14 лет и я помню, что она все ещё сосала палец и очень долго играла в куклы. Мама была очень энергичной, работящей и предприимчивой, содержала всю нашу семью. Часто ездила в Киев поездом на базар: обматывала своё тело салом или заворачивала в детское одеяло, как будто везла ребёнка. У неё были знакомые паровозники, доставлявшие её в Киев. Оттуда она привозила крупы и другие продукты, которых не было в деревне, и иногда втихаря продавала односельчанам. Однажды маму в Киеве взяли, но она сумела откупиться. Иногда у нас жил молодой милиционер из Киева, я его помню, он всегда привозил нам конфеты – цветной горошек. Моя бабушка по папиной линии Эмма Цизман (в девичестве Давид) родилась 08 марта 1885 г.) и дедушка Фердинанд Цизман (1887 года рождения) жили от нас недалеко, на высоком месте, был у них новый дом, весь резной, и большой сад. Летом меня всегда посылали к ним за яблоками, грушами, сливой. Их считали кулаками и позднее выслали в г. Миас Челябинской области, в места необыкновенно красивые. В их доме устроили школу, а в саду, где росла высокая трава, пасли скотину. Однажды папа в воскресенье утром запряг лучших лошадей, якобы на базар, это были мамины самые любимые лошадки, она их вырастила. Наступил вечер, а отца всё нет. Пришли две женщины и сказали что её муж у любовницы, Марты, родной сестры Атыны Риве, что впоследствии стала свекровью моей младшей сестры Лизы. Пришла бабушка Эмма, а мама с милиционером ушли и через некоторое время заносят папу, связянного веревкой, и бросили в заднюю комнату. Бабушка просила маму развязать его, ей было жалко сына, и его высвободили. Уже взрослой мама мне рассказала, как было дело.   Перед тем как пойти за отцом, мама надела на палец кольцо с тремя камнями, которое взяля у своего брата. Как только вошли, мама сразу ударила любовницу в лицо и выбила ей золотой зуб, всё лицо было в крови. Папа хотел маму ударить, но милиционер сказал ему: "Тронешь жену – пристрелю". Милиционер заставил Марту принести веревку и отца связали.   Любовница подала в суд и маме присудили отработать две недели и заплатить Марте 20 рублей, что были большие деньги по тем временам. Вернувшись с суда домой, мама собрала корзину с едой и самогоном и велела отцу нести это судьям, что он и сделал, освободив её от принудительных работ. Сестра моего отца, тётя Эльза, впоследствии подтвердила всё это. Папа разводил кроликов и голубей   Однажды под рождество крольчиха принесла маленьких крольчат и отец принес их всех из холодного сарая в дом и устроил в теплом месте под железной плитой, стоявшей на высоких подпорках. Хорошо помню, это было в субботу, нас всех троих выкупали в большом круглом жбане и уложили спать, когда родители услышали шум на кухне. Оказалось хорек вырыл ход под плитой, перетаскал всех крольчат и стал гоняться за крольчихой. Когда родители подоспели, хорёк скрылся в своей норе.   Тогда отец потушил лампу и стал ждать, а когда зверек вылез, он быстро закрыл ход в нору и стал бить хорька палкой. Тот укусил его, папа закричал и я проснулась. папа убил его, ударив об пол, затем содрал с него шкуру, вонь стояла на весь дом, мама крутила отцу папиросы одну за другой. Я помню эту шкурку, висевшую в сенях на дощечке. Крольчиха осталась жива. Позже мама мне рассказывала что в эту ночь она сказала отцу: " Еще одну драму с бабами устроишь – отрублю голову и в реку спущу". После этого в доме было тихо, отец знал крутой нрав своей жены, мама и впрямь бы сделала. Кода мы были ещё маленькими, мама взяла мальчика из бедной семьи девяти лет, был он худой и плохо одет. У нас он поправился, ему купили матросский костюм, чему он был несказанно рад. В его обязанности входило смотреть за нами, тремя девчонками. Однажды я вылезла в окно и хотела пойти к бабушке, но заблудилась и ушла в поле, где росла пшеница. Нашли меня только ночью, я спала в борозде и этот мальчик понёс меня домой. Через год с небольшим приехали его родители и увезли с собой. Мама очень плакала, он был послушным и хорошим помощником по хозяйству. Когда начали создавать колхозы, отца взяли на работу заместителем председателя, у него было 4 класса школы. Его заставляли ходить по избам и отнимать у бедняков последнее, что ему очень не нравилось. Однажды ему дали задание забрать у его друга, немца по фамилии Босс, два мешка муки. Он жил на возвышении и имел девять детей и маленькую собачку, которая на меня всегда бросалась, когда я проходила мимо.   Отец ему сообщил, что завтра придут и велел рассыпать всю муку на девять частей и посадить на каждый мешочек по ребёнку. Тот так и сделал. Когда пришли, дети сидели на узлах и плакали, и кричали. Мой отец сказал: "Видите, сколько ртов, да еще отец и мать!".   И отцу было сказано, что работать дальше с ним нельзя и посадили в каталажку на две недели. Когда его выпустили, его друг Босс пришел к нам с самогоном и благодарил отца за спасение его семьи от голода. Отцу грозила тюрьма за то, что он отказывался отнимать добро у крестьян, и ,чтобы избежать её, родители начали собираться в Cибирь. Был 1934 год   Быстро и тихонько всё распродали, небольшой багаж с собой, самым ценным был велесипед. Повезли нас за речку в украинское село, где неподалёку жила тётя Фрида, всех выкупали в кадушке и той же ночью бежали в Киев, а оттуда на восток, куда глаза глядят. Помню, что Лизу всегда прятали, когда проверяли билеты. Первую остановку сделали под Уфой, уж больно места были живописные, отцу понравились. Сняли квартиру, рядом с рекой Белой. Отец не работал и всё время проводил на рыбалке, маме это не нравилось и она его уговорила ехать дальше.   Приехали в Омскую область поздно вечером, переночевали в бане, которая топилась по-чёрному. Помню мама очень плакала, но утром за нами приехали их знакомые и увезли нас в деревню. Там нас приютила одна семья, Лида и Андрей, сразу дали нам молоко с хлебом, а хлеб был сладкий, и хоть не душистый, а вкусный. Я спросила, почему хлеб сладкий, и тетя Лида рассказала, что в том году рано выпал снег и вся пшеница замёрзла в поле. Все мы, девять человек, жили дружно в одной большой комнате, было очень весело и много ели мяса с картошкой.   Жили мы в совхозе, который немного погодя переименовали в колхоз. Папа не захотел оставаться в колхозе и мы с его другом Серба и его семьёй двинулись дальше. Ехали в бричке целый день а к вечеру въехали в лес и решили заночевать посреди поляны. Когда развели костёр и начали кушать, услашали как завыли волки. Лошади страшно рычали, нас положили в бричку и накрыли перинами, а волки приближались всё ближе. Папа и дядя Серба стали бросать в них горящие головешки и это продолжалось больше часа и наконец волки ушли. Утром поехали дальше и остановились жить на какой-то станции. Я помню в какое-то воскресенье мы пошли на базар и в этот день лучших работников, стахановцев, катали на самолетах и один из них пролетел так низко, что у одного хозяина лошади от испуга рванулись и перебили все его горшки. Когда самолёт сел, из него вышла молодая женщина, вся мокрая, видно описалась от страха, и сразу убежала. Мама покупала здесь много масла, а вечером отжимала морковный сок и добавляля в это масло и оно приобретало очень красивый цвет. Затем она набивала масло в форму по 400 грамм и возила в Омск на базар, там оно стоило много дороже, так мы и кормились.   Но жили мы там недолго и опять подались дальше Позднее к нам приехала папина сестра Эльза, а затем и дедушка с бабушкой, но жили они отдельно. Летом переехали в какой-то совхоз и построили все вместе дом в лесу. Я и дедушка пасли коров, папа работал с лошадьми, а мама была дояркой. В стаде был бык, всё время на меня бросался и вот папа мне говорит: "На тебе палку, как бык пойдёт на тебя – ты его бей, да посильнее, и не бойся, я спрячусь в кустах на всякий случай". Как бабка пошептала, стал бык смирный. Было мне 10 лет. Дедушка с бабушкой и тётей Эльзой, которой в ту пору исполнилось 18, переехали в Омск и жили там в центре города. Каждые три дня мама отправляла в Омск молоко и масло и я часто на молоковозке ездила к бабушке. Дети смотрели на меня косо, одета я была не по-городскому, в длинное платье, поэтому дня через три меня уже тянуло домой. Тетя Эльза работала в больнице санитаркой, бабушка уборщицей в конторе, а дедушка там же швейцаром. Когда мы с бабушкой шли в контору, я прыгала по диванам и звонила по телефону, но больше всего мне нравилось сидеть на балконе и смотреть вниз. Контора была на 3-м этаже рядом с большим парком, назывался он "Сад Куйбышева", вечером всегда были танцы и я наблюдала за влюблёнными парочками. После мы перебрались жить на другую станцию в 50 км от Омска. Я пошла в школу, это была одна комната, где учились вместе 1-3 классы. Помню у 3-го класса спросили, как называется главный город Украины, и никто не знал, а я подняла руку и ответила, что Киев, хотя была в 1-м классе, чем заслужила похвалу учительницы.   Сначала папа работал на хлебовозке, затем путейщиком на железной дороге. Наш дом стоял так близко к железной дороге, что когда проходил поезд , все стёкла дрожали. У нас было много кур и они часто попадали под поезд. Родители снова тронулись в путь   Остановились на хуторе, где жили мы и ещё одна семья. Жили в одной комнате с русской печкой, мама не работала а папа возил на лошади вино в Омск. Недалеко была деревня, где жило папино начальство. Как-то под Рождество папа повез вино в город, было очень холодно и он не вернулся, мама не спала, переживала. И вот под утро отец приехал, но в дом не зашёл, мама выскочила и нашла отца, спящего в санях и пьяного. Когда папа протрезвел, он рассказал, что сильно замерз, пока сдавал вино и, чтобы согреться, выпил изрядно, сел в сани и уснул, а лошадь сама дорогу нашла и привезла его домой. После этого он сразу уволился.   В нашем доме было полно крыс, спустили в погреб 3 мешка картошки, а когда полезли вниз – пусто, крысы всю сожрали, испортили перину и много других бед наделали. Я решила их напугать, когда родители ушли вечером в соседнюю деревню. Поставила тазик с картофельными очистками в центр комнаты, керосиновую лампу совсем убавила, взяла палку, села на кровать, под которой была их нора, и жду. Крысы появились моментально и все к тазику, и давай драться между собой, и тогда я стала бить палкой об пол, они устремились к норе и тут я их колотила, что было сил.   В сарае стояля маслобойка, в которую отец специально насыпал немного зерна и крысы набивались туда битком. Люди подсказали как с ними бороться. Живую крысу папа облил керосином и поджёг, и она, ещё живая, уползла в нору, и после этого их не стало. Один человек с этого же хутора рассказал, что ехал верхом на лошади по степи и в поле, где была скошена пшеница, увидел тысячи крыс, испугался, развернул лошадь и ускакал от них. Женщины, да и бабушка, говорили, что это к беде. Вскоре мы переехали на другое отделение совхоза "Победитель", которое называлось "Единство". Там у нас была очень хорошая корова, но на неё навели порчу, когда мы жили в многосемейном бараке. Молоко её испортилось и сама она билась так, что родители связывали её верёвкой. Тогда же к нам приехали Лида и Андрей с семьёй, у которых мы жили на первых порах в Сибири, было очень тесно и полно тараканов. И снова отправились в путь   Следующая остановка – Дом Инвалидов. Сразу дали отдельный дом, папа работал со скотиной, а мама – поваром, трижды в день готовила горячие обеды. Жизнь вели скучную, инвалиды всё больше пожилые. Я привязалась к одной девушке по имени Лида, была она вся корявая и ноги кривые, а с ней в комнате жила татарка 104-х лет. Лида меня полюбила и я часто ходила к ней в гости. При Доме Инвалидов рос огромный сад и начальник, тоже пожилой, всех, кто мог, заставлял работать в этом саду, и я частенько помогала Лиде собирать малину. Я и Лиза ходили в школу в деревню в 5 км от нас, и мама сказала отцу, что дети уже большие и не будут больше бросать школу. В 1936 году у нас родился братик, папа был вне себя от радости, но мальчик заболел и умер, так и остались мы, три сестры. Недалеко от нас был совхоз "Козловка", где половина населения были немцы, и в 1938 году мы перебрались туда. Сколько было радости, деревня большая, школа рядом, не надо топать 5 км. Дали нам маленький домик, папа работал плотником с другом по фамилии Дер. Мама ухаживала за телятами, работала на ферме, Когда она била совхозное масло, то мы все и папа, и его друг мазали масло на хлеб сколько кто захочет, а когда она топила масло, то пекла из выжимков очень вкусные пряники. Помню однажды мама положила мне в бидон масло, залила его молоком и отправила домой. Тут меня остановил какой-то работник совхоза, открыл бидон, вылил молоко и забрал масло, и пошла я домой пустая. Были у мамы неприятности, но как-то всё загладилось. Моя учительница, Ольга Александровна, очень меня любила, я выдумывала всякие танцы и мы часто выступали. Ходили по деревне, просили дать красивые платки и платья для выступления. У меня было собственное, из белого крепжоржета, и туфли. Учительница жила при школе и, когда дети шалили, она стращала их своим мужем, человеком злым. Однажды мой одноклассник Федя, сидевший сзади меня, бросил чернильницей в другого мальчишку, да не попал, облил стену. Муж учительницы пришёл и схватил Федьку за волосы, да давай его головой вытирать чернила со стены, зрелище было ужасное, но после этого в классе было тихо. Мне было 12 лет когда в меня влюбился парень 16-ти лет, был он немец и звали его Адольф   Как-то на 8-е марта родители ушли гулять и к нам в гости пришли три парня, все немцы и старше меня, Андрей, Яша и Адольф. Яша мне нравился, был он кудрявый и носил шапку лётчика. С Андреем у меня был неприятный случай еще раньше, когда мы еще жили при Доме Инвалидов. Я шла домой, он меня встретил и сказал,что я ему нравлюсь и он всегда будет со мной. Я ответила: "Никогда", и тогда он на меня кинулся, мы стали драться, он свалил меня, но я вырвалась и убежала. На следующий день я написала записку об этом, отдала учительнице, она меня вызвала и я всё рассказала. Дошло до его родителей и я слышала, как он сказал: " Я её прибью", но этого не случилось, я его ненавидела. Ребята уже работали и когда пришли на 8-е марта, у нас были две моих подружки, и мы затеяли игру, которую я не знала. Все мы шестеро сели по парам, со мной Адольф. Андрей снял свой ремень и началась игра, называлась она "Сосед соседкой доволен, если он меняет свою девушку".   Когда подошли к нам, Адольф сказал, что соседкой доволен и не хочет её менять, за это его ударили ремнём 5 раз по ладошкам и так продолжалось до конца игры. Я сказала ему, что почти не знаю его, он работал скотником вместе с моей мамой на ферме, на что услышала в ответ очень красивые слова: "Слушай меня, с этой минуты, с этого часа, с этого дня и с этого года ты будешь моей подругой, я тебя никому не отдам и буду ждать до твоих 18 лет, и тогда мы поженимся".   Он ещё раз спросил, всё ли я поняла, я сказала "Да", Адольф пожал мне руку и встал. Ребята не хотели уходить, но он уговорил их, сказав,что скоро придут родители. Был он высокий, волосы черные, обыкновенный парень, я его очень полюбила. Жил он с мачехой, женщиной очень строгой, а отец его сидел в тюрьме. Мы знали, что встречаться нам не разрешат, я ёще ребёнок почти, и мы договорились, что я буду свистеть, когда проходить мимо его дома, но он должен подождать минут 10 и выйти. Мы стояли за домом, он меня ласкал, гладил мои волосы, один поцелуй в щёку и я бежала домой. Когда он стал работать на конном дворе рядом со школой, мы виделись часто и кто-то на нас донёс, и получила я строжайшее предупреждение от мамы. Как-то мама собралась ехать в Омск и попросила отца подежурить ночью на ферме вместо неё, где она подрабатывала охранником. Вернувшись через несколько дней из города, после очередного дежурства на ферме мама пришла домой, взяла верёвку и давай меня бить. Я выбежала во двор и бросилась в огромный котлован, что был вырыт у нас во дворе. Папа услышал шум, выскочил, отобрал верёвку и загнал маму домой. В этот день я должна была ехать в поле со школьниками, я вылезла из ямы и спряталась, дожидаясь нужного часа ехать на прополку.   За что меня наказали - я не знала. Моя подруга Каролина была старше меня, знала всё про мою дружбу и рассказала Адольфу о случившемся. Вечером того же дня Адольф пришёл к нам домой и спросил маму: "За что вы побили дочь и что вам наговорили злые языки?" При всей семье он рассказал, как всё было. Он с товарищами зашел к нам в дом, взрослых не было, а мы уже спали. Ребята хотели нас разбудить, но Адольф не разрешил, и они ушли. Мама молчала , а отец заверил Адольфа, что этого больше не повторится. Как я позже узнала, ночь была лунная и заведующая фермы Эльвира Андреевна видела как ребята пошли к нам, ферма была метрах в 600 от нас, но как они вышли, она не заметила и всё рассказала маме.   И второй раз мне попало от мамы за Адольфа   Дядя Серба, что отбивался с папой от волков, перебрался к нам и поехал в район учиться на шофёра, а семья его ещё задержалась. В районе было голодно и все наши женщины, чьи мужья уехали на учёбу, решили послать им продукты. Мама тоже собрала сумку для дяди Сербы и велела мне отнести её на постоялый двор, где был сборный пункт. Рано утром я вышла из дома а навстречу Адольф на лошади, взял сумку, посадил меня в сани, укрыл тулупом. Я не хотела оставаться с ним, но он уговорил, сказав, что только заедем к Завьяловым за продуктами и всё. На всё ушло минут 20, не больше.   Когда ехали обратно, мама уже стояла на углу и ждала нас, она видно знала ,что продукты повезёт Адольф, и решила проверить меня. Когда я слезла с саней, она бросилась на меня и начала бить. Отец опять защитил меня, они долго ссорились, но больше я не помню, чтобы мама наказывала меня за любовь. Я часто ездила с отцом за дровами и соломой, Адольф приходил иногда, предлагал свою помощь отцу вместо меня. Зимой к нам в гости приехали братья Риве, Рудольф и Ваня. Помню, как папа послал меня на "Ясную Поляну" за водкой. Вскоре папина сестра Эльза вышла замуж за Ваню и переехала из Омска в Никоновку. Весной мы стали собираться на "Ясную Поляну", совхоз в двух километрах от нас, я очень переживала, что уезжаю от любимого человека. С первой повозкой уехали мама, Лиза и Аля. Я ждала папу и должна была вести корову, он приехал за остатками вещей, пришёл Адольф, помог всё сложить, привязали корову к повозке. Адольф сказал: "Не горюй, я буду приезжать", пожелал отцу всего хорошего, а у меня ком в горле, а когда тронулись и Адольф остался позади, слёзы полились сами собой. В "Ясной Поляне", отделении совхоза "Победитель" было всего 18 дворов. Нам дали квартиру с одной комнатой. Прекрасно помню, как первый раз Адольф приехал к нам верхом на лошади. Я пошла за водой к колодцу, набрала два ведра и с коромыслом стала подниматься, когда вижу всадника – это мой Адольф, вёдра так и упали. Он подскочил, обнял, нежно поцеловал в щёку, помог набрать воды и я пошла домой, а он рядом верхом на лошади. Мамы не было дома и он разговаривал с отцом, был недолго и быстро ускакал, сославшись на срочные дела. Время шло, Адольф приезжал, но очень редко. Наступил 1939 год   По соседству жил Лёнька Баранов, был он на год старше и часто помогал мне решать задачки, мы были друзьями. Мы жили в одной комнате, в школе, которая не работала, так как не было учеников 1 и 2 классов. Вскоре мы переселились в дом, сложеный из пластов дёрна, с толстыми стенами и тремя окнами. Одна комната и небольшие сенцы ничем не отапливались и папа нанял печника сложить печь. Стало тепло и мама начала печь хлеб. Зимой нас возили в школу.   В феврале 1940 года я заболела тифом, у меня была такая высокая температура, что я не помню, как сорвала велосипед со стены, где он всегда висел зимой. Мама сказала тёте Ирине, Лёнькиной матери, что надо доставать где-то белый материал, чтобы меня похоронить, и что в лучшем случае я проживу 12 дней. Я это всё слышала, не ходила, на горшок меня сажала мама, встать не было сил. Под подушкой у меня было маленькое зеркальце, я его достала, посмотрелась, губы все потресканы до крови, про себя я говорила, что люди будут по земле ходить, а я в земле лежать, я не плакала, но слёзы тихо текли по щекам.   Когда наступил 13-й день, папа пришёл с работы, а был он токарем в совхозе, и я сказала ему, чтобы мне не давали спать, и он лёг рядом со мной на табуретки, приставленные к кровати. Я боялась заснуть и умереть, поэтому попросила папу всё время со мной разговаривать и он стал рассказывать всякие случаи из его жизни. Утром я проснулась, а отца уже не было. Отец решил везти меня в больницу в район и в эту ночь случился сильный буран, весь дом оказался под снегом, долго выкапывались, меня укутали периной, обвязали верёвкой и положили в сани.   Отцу пришлось идти рядом с лошадью, пока не выбрались на просёлочную дорогу, а ехать 25 км. Как заехали в село Черниговка, лошадь снова заупрямилась и отец вылез из саней и давай погонять её кнутом, пока не выбрались из деревни, а она была большая, я её запомнила потому, что в войну нас, учеников, заставляли возить зерно в район на быках. Приехали мы в Кормиловку засветло, отец занёс меня в больницу, высвободил из перины и стали меня стричь наголо. Сидеть я не могла и папа поддерживал меня на табуретке. Я плакала, а пожилая женщина, что стригла меня, сказала: "Не плачь, у тебя вырастут красивые кудрявые волосы и все будут завидовать". Папа отнёс меня в палату и уехал. Света не было, горела маленькая свеча и была я одна. Свеча стояла на столе и, видимо, ночью она упала, я проснулась, вся комната в дыму, а дверь закрыта. Я с трудом сползла с кровати и ползком к двери, стала стучать и кричать, прибежали сёстры и перенесли меня в общую палату. Утром пришёл врач, назначил лечение: пить бычью кровь и ставить банки на всю спину. Через 10 дней начала кушать и учиться ходить, сначала от койки до койки, а затем выходить в коридор и в туалет. Когда отменили банки, мне снова стало плохо и врач велела их ставить, но сокращать с каждым днём. В начале апреля отправили домой   Первое, что мама сделала- побрила мне голову, потому что волосы все выпадали. Я повязала платок и он так прилип к голове, что я кричала, когда его снимали. Несколько дней я ходила без платка, а когда волосики стали отрастать, снова его надела. В школу я пошла в мае, отстала, было трудно догонять ребят, но меня перевели в 4-й класс. Всё лето ходила в платке, в сентябре снова в школу. Директор школы Владимир Иванович Травинский вел у нас русский язык и литературу и называл меня Мэри.   Он и его жена Елена Сергеевна приехали из Ленинграда и были лучшими учителями. Они уважали меня за активность, я проводила перемены в младших классах, пели песни, держась за руки,играли в разные игры. В 5-м классе я сидела с двумя девочками, Клавой Ленской и Верой Шуленко, а впереди сидел Гриша Гоголь, белобрысый пацан, который вечно корчил рожы и строил гримасы, а мы укатывались от смеха. Частенько его выгоняли из класса, но он учился хорошо.   С ним за партой сидел племянник директора, красивый мальчик, полный и высокий, но очень стеснительный, с нами никогда не разговаривал, хотя всем девочкам нравился. У меня был дневник, на котором было написано: "Цизман Мария Борисовна, родилась в 1926 году,16 августа, в 4 часа утра". Директор взял его, посмотрел, сказал: "Ну, Мэри, и всё ты точно знаешь". Я записывала в него всякие случаи и происшествия.   Когда мои волосы отросли и стали выглядывать, директор спросил меня, почему я всё ещё в платке, ведь видны из под него красивые кудряшки. Я промолчала и он велел ребятам снять с меня платок, я засунула голову под парту, но они стащили мой платок и директор сказал: "Смотрите какие красивые волосы, а она их прячет". С этого дня я платок уже не надевала. В 5-м классе меня выбрали старостой и я должна была подавать каждому учителю дневник, в который ставилась оценка классу за поведение. В классе было много ребят, но они меня уважали, и если я просила не шалить, то так оно и было, и оценка за все пять уроков была 5. Помню как-то отвечала и слово произнесла неправильно, все засмеялись, а я им говорю: "Какого хрена вы смеётесь, во-первых я не русская и мне простительно, а во-вторых хрен в огороде растёт", они ещё больше смеются, а директор, тоже рассмеясь, сказал: "Садись, Мэри, ты оправдалась". В это время моими друзьями были Лёнька Баранов, самый развитый из нас, Коля Золотухин, самый близкий мой товарищ и одноклассник, и Сергей Ковалёв, хохол, которого в школе почему-то не уважали. Однажды зимой, когда из-за сильного бурана за нами не приехали и пришлось всем заночевать в школе, Лёнька пришёл ночью в класс, где спали девочки, и позвал меня. В коридоре он мне открыто предложил спать с ним в одном из классов, где был он один, не помню, что я ему сказала, но быстро открыла дверь и вернулась к своим девчонкам.   Никогда больше он не подходил ко мне с такой просьбой и я перестала обращаться к нему за помощью в решении задач. Отец его был пьяницей и бил свою жену, тётю Ирину, хорошую женщину. Она была изуродована, частенько приходила к нам и плакала, а мама моя ей говорила, что на её месте давно бы его убила. В войну он бросил свою семью и женился на женщине с 4-мя детьми, но вскоре умер. Моя первая любовь закончилась   В 1941-м году Адольфа взяли в трудармию и вскоре пришло известие, что он умер. Папиного друга Сербу сразу забрали туда же и я часто помогала его жене Агате няньчить 3-х детей. Серба изрядно гулял и жил с другой женщиной, она была сестрой моей подруги Каролины. Агата была беременна, когда Сербу забрали, она очень страдала из-за измены мужа и через 6 месяцев после рождения мальчика умерла. Старшему сыну Данилу было всего 6 лет. Сёстры Агаты, а их было четверо, приехали и увезли детей Сербы и тут же вскорости пришло извещение о его смерти. На "Ясной Поляне" жили три семьи немцев. Курцы, наши соседи по общему двору, были очень бедные и имели 7-х детей, мама по праздникам всегда стряпала и носила им угощение. Сам Курц, дядя Адольф, был очень болтливым человеком, его вместе со старшим сыном Володькой посадили в тюрьму сразу же, как началась война. Тётя Гульда, тихая и спокойная, всю войну работала вместе с мамой. Их дочери Марта и Миля были вместе со мной в трудармии, после войны попали в город Отрадный Куйбышевской области, где живут и теперь. Мы встречались каждый раз, когда я приезжала туда. 22 июня 1941 года я, Лиза, её подружка Рая, Лёнька и Коля сидели в тени возле нашего дома на одеяле, постеленном на траву. папа построил скворечник и мы набдюдали, как птички кормят своих птенцов, шутили и смеялись. Подошёл мужчина и сказал: "Что вы так веселитесь, война началась". Радио у нас не было и мы всё узнали только в два часа дня. Мама тогда работала на кирпичном заводе здесь же, на Ясной Поляне, вставала очень рано и частенько я должна была помогать ей, завод работал только летом. папа сказал мне, что я ещё не всё понимаю, но нам придётся трудно. И ещё он сказал, что мы победим Гитлера, его мама, моя бабушка, прочитала это в божьем писании.   На папу наложили бронь на три месяца, его не трогали, хотя всех его друзей уже угнали в трудармию. На Ясную Поляну были высланы молдаване и кавказцы, за одного из них вышла замуж Ольга Курц, родила от него троих девочек, все чернявые, похожи на отца. Рядом с нами поселили большую молдавскую семью, они постоянно жарили пшеницу и ели её. Мама иногда давала им картошку и капусту, а они нам - самотканные полотенца.   У них было много ковров, тоже домотканных, по утрам мы слышали, как они молились и плакали. Отца их звали Афанасием, он был отменный картёжник, всегда помнил, кто чем бил. Частенько звали Лёньку и играли двое надвое, я с Афанасием, а папа с Лёнькой, и мы почти всегда выигрывали. Как война закончилась, они постепенно разъехались. Ещё до войны из нашей школы сделали магазин и иногда завозили дефицитный товар Чтобы можно было подольше погулять вечером, мы с Лёнькой придумали вот что: Лёнька кричал на всю улицу: "Завтра привезут товар, занимайте очередь!". Он был первым, я – второй, сеседи Курц – третьи, дальше- остальные. Так как мама любила принаряжать нас, то оставляла меня на ночь держать очередь, из каждой семьи были подростки, было весело, играли в городки. Набегавшись вдоволь, девчонки собирались в кучу и засыпали, а мальчишки поджигали вату, совали нам под нос и мы просыпались от дыма. Наступал день, товара не было и взрослые ворчали, что, наверное, Ясную Поляну обошли.   В следующий раз мы с Лёнькой узнавали в "Победителе", когда привезут что-то наверняка, наша процедура повторялась, но товар поступал и родители были довольны. В магазин стали привозить хлеб, сахар, конфеты, молодую продавщицу Шуру мама взяла к нам на постой, она уезжала домой только на выходные. Она меня любила и, конечно, знала, когда и что привезут, пришлось ей всё рассказать, мама, мол, строгая а погулять хочется и она нас покрывала, говоря, что сегодня на Ясную Поляну ничего не дали. Как началась война, она сразу же ушла добровольцем на фронт и осенью вернулась оттуда слепой, были у неё две сестры и мать, я часто проведывала её. Жили они в "Победителе", когда весной наступал паводок, я оставалась у них жить на неделю, пока не сойдёт вода. В марте 1942 года мама поехала навестить папину маму и сестру Эльзу. Через несколько дней пришла повестка отцу в трудармию, приказ Сталина снять бронь с немцев. Папа велел мне ставить тесто и спечь хлеб ему в дорогу, с его помощью посадила хлеб в печку и рано закрыла задвижку, мы все угорели и встали утром с больной головой. Собрали отца в дорогу, перед отъездом он сказал: "Вот дети, я бы пошёл сейчас на передовую, пусть бы меня убили за родину. Знайте, что больше я вас не увижу, нас, немцев, Сталин всех угробит".   Так оно и вышло   Меня ещё раз отпустили из школы попрощаться с папой. Через два дня приехала мама, как только узнала, что всех забирают. Напекла пряников и поехала в Кормиловку, ещё застала папу и успела с ним проститься. Cначала папу отправили в город Ивдель Свердловской области, где он работал плотником. Мама посылала ему крупу, одежду и табак. Поскольку табак был дорогой, папа его продавал и жил на это.   Через год его перевели в город Котлас на север Архангельской области, где и сбылись его прощальные слова. Прислал нам письмо, что работать на улице уже не может, слабый, заставили убирать в бараках, просил маму копить масло и яйца, надеялся, что его, как больного, отпустят домой. Мама ждала три месяца, затем написала туда письмо и отправила посылку, но ей ответили, что здесь он не числится. Уже больной он написал мне одно письмо в 1944 году в Похвистнево, куда меня забрали, и в том же году он сгинул, как и десятки тысяч других немцев, погибших от голода, холода и непосильного труда в советских концлагерях, названных трудармией. Мама продолжала работать, но уже шли слухи, что женщин будут забирать тоже. Она поехала в район, нашла какого-то врача, возила ей масло, сало, и та выдала справку о том, что мама очень больна. Когда в октябре мама собралась за справкой и сказала, что вернётся только завтра, мы с друзьями собрались у нас, смеялись, шутили, когда вдруг разбилось стекло и в комнату влетел кирпич. Мы схватили лампу и все семеро побежали в сени, откуда был ход в тёплую землянку, где мы держали корову. Петя Чехов не спустился, а скатился по ступеням вниз и оказался весь в коровьем дерьме. Просидели в землянке около часа и я первая поднялась в комнату, где лежали два кирпича, за мной остальные. Сколько ж было смеху пока отчистили Петю! Я нашла фанеру и ребята забили ею окно, в два часа ночи разбежались по домам, я , конечно, переживала, что влетит от мамы. На другой день мы ей всё рассказали и не были наказаны, мама была в хорошем настроении, сказала, что откупилась, и показала справку. В ту осень я работала в совхозе   Меня прикрепили к комбайнёру Ивану Тимофеичу, он был очень спокойный человек и часто давал мне штурвал. Как-то после обеда подъезжают на двуколке два парня и спрашивают Ивана Тимофеича, кто я. Он ответил, что Маруся Цизман с Ясной Поляны, ребята сказали ему "спасибо" и укатили. Интересуюсь, зачем они приезжали, оказалось, хотели увидеть меня, но я их не знала. Прихожу вечером домой, меня ждут в плите на углях мои любимые картофельные пирожки с творогом внутри, сижу ем, когда появляется Коля Золотухин и стоит в дверях. "Что за тайна опять?" - спрашивает мама.   Выходим на улицу и Коля говорит, что меня ждут два парня и хотят со мной познакомиться. Я их сразу узнала, один из них, Сергей, взял меня под руку и повёл к бывшей школе метрах в 50 от дома, сказав, что хочет поговорить. Мы сели на крылечко и он рассказал, что прослышали про меня, якобы я симпатичная, волосы у меня красивые, волнистые, и решили познакомиться. Я ему говорю: "Так вас двое, и разве у вас нет девочек?" Сказал, что есть, но не такие. Они с Иваном, как оказалось, договорились, кто первый меня за руку возьмёт, тот и будет дружить со мной. Прощаясь, Сергей сказал, что придут вдвоём в субботу.   Я с Сергеем дружила всего 2 недели, он мне не нравился, уж больно хвастлив был. Однажды мама пришла с работы и сказала, что два друга подрались меж собой, разбили балалайку и стали врагами из-за меня. Стала меня ругать, но я чуствовала, что в душе она мной гордилась. Когда я перестала дружить с Сергеем, его друг Иван стал к нам похаживать, он мне понравился, хотя дружбу не предлагал. Он постоянно носил шарф на шее и рубашку с высоким воротником-стойкой, позже я узнала, что шея у него больная, вся как тесто, и можно заразиться, и я подумала: "зачем он мне такой?". Я прозвала его "прощай квашня, я гулять пошла", а Сергея прозвала "большое зеркало", он мне сказал, что дома у них есть большое зеркало, а это была неправда. А ещё я нравилась одному нашему парню Мишке Беккеру, был он из очень бедной немецкой семьи и родители наши дружили, но я его не уважала и мы даже с ним дрались. Так этот Мишка пригрозил мне, что расскажет Ивану про данное ему прозвище, и я дала Ивану от ворот поворот, сказав , не приходи больше на Ясную Поляну, мол у вас свои девчата есть.   Больше мы его не видели, он помирился с Сергеем и они решили меня избить   Надо признаться, я их боялась, знала, что попадёт мне от них, если выследят одну. Как-то Коля Золотухин взял у меня учебник, а книги тогда не у каждого были, и я пошла к нему домой, метров 800 от нас и застала там Лёньку. Сидим, разговариваем, когда подъезжают Сергей с Иваном, вошли в дом, поздоровались и сели. Стала я соображать, как же смыться отсюда, книга уже в руках. Минут через 10 встала, дошла до плиты и вроде как разговариваю с Колиной сестрой Машей вполголоса.   Она была уже взрослая, но невзрачная девушка, сестра же её, Галя, 12 –ти лет, была красавица, писала картины и мечтала стать художницей. Были они сиротами, их родители умерли. Так вот шепчу Маше, открой мол дверь и подмигиваю, и когда она сообразила и открыла дверь, я пулей выскочила, а они за мной. На полпути к дому стоял колодец, я прямиком через него, а Сергей с Иваном его обежали и я скорей была дома, благо сени были открыты и я успела закрыть дверь на засов.   Мама лежала, а Лиза делала уроки, стали ребята барабанить в оконное стекло, мама вскочила и давай кричать на них, а они говорят: "Берегите свою дочь, мы её всё равно поймаем". Как стало известно, они же и разбили окно, бросив в комнату 2 кирпича. Мама просила меня не ездить в школу одной, а только со всеми вместе, а Лёнька просил их оставить меня в покое, если не хотят неприятностей, вы мол взрослые, а Маруся ещё школьница. Так всё и обошлось. Летом приехали городские помогать с уборкой урожая, мама тогда работала поваром и кормила их   У нас жила Клавдия Владимировна из Омска с дочкой восьмиклассницей, звали её Кастуся, она мне рассказывала много интересного, про кино, про мальчишек. Прожили они у нас до октября, уехали и мама дружила с ними долгие годы. В августе 1942 года мне исполнилось 16 лет, а в ноябре уже пришла повестка мне и маме. На утро я поехала в школу, директор написал мне справку и сказал: "Мэри, поверь, я бы сейчас отдал десять человек за тебя". Я попрощалась, поехала домой, мама просто была убита, ведь так много продуктов отдала врачице и получила повестку, мои младшие сестры Лиза и Аля остаются одни. Стали собираться, каждой по мешку, туда же по подушке. Утром приехала машина, забрались в кузов, Лиза с Алей стоят сиротливо возле дома, все плачем, машина тронулась и мы стоя поехали на отделение "Единство", где жили Сергей и Иван.   Сергей сразу же поднялся на машину, обнял меня и сказал: "Прости за всё, что было. Мы с Иваном едем на фронт, наверное больше не увидимся". Подал руку и спрыгнул с кузова, мы забрали ещё две семьи немцев и поехали в район, Кормиловку. Поселили в большом доме и объявили, что те, кто считают себя больными, должны идти к врачу. Мама пошла и вернулась со слезами на глазах, сказала, что едет домой, оказалось та же самая врач принимала и, конечно же подтвердила мамину болезнь.   Я очень обрадовалась за моих сестёр. Мама пересыпала мне половину своих сухарей, подушку и остаток сухарей отдала Марте и Миле Курц, переночевала с нами и утром пошла 25 км пешком домой. Через день нас отправили дальше, когда прибыли в Омск я надумала уйти к бабушке, авось не станут искать, но старшие удержали, сказав, что всё равно найдут, да ещё накажут. Из Омска в телячьих вагонах привезли нас в Куйбышевскую область, дальше на санях в Чувашскую деревню Рысайкино, где по двое стали расквартировывать. В дороге я познакомилась с молодой учительницей Олей, ей и предложила свою компанию и сказала, что дом на постой надо выбрать побогаче. Так и сделали, хотя выбирать было не из чего. Хозяйкой нашей оказалась старушка лет 60-ти, она дала нам какую-то подстилку, со своей подушкой мы устроились на полу и моментально заснули, так как в дороге изрядно намёрзлись, ведь был декабрь месяц. Утром бабка нас разбудила, сказала на ломаном русском, что уезжает на три дня к родственникам, и ушла.   Мы с Олей всё осмотрели, решили, что очень грязно в доме и начали уборку. Полы вымыли, стол и скамейку выскоблили, посуду и кочерги почистили, в общем навели порядок на свой лад. В обед пришла хозяйкина дочь, она работала в магазине и могла что-то достать, но денег у нас не было. Через три дня вернулась хозяйка, увидела чистоту и порядок, похвалила за трудолюбие и дала кислого молока, топлёного в духовке, жёлто-коричневого и вкусного. Когда жителям деревни сказали, что привезут немцев, они думали, что мы с рогами, а мы оказались даже симпатичными – поведала хозяйка, - и давай нас расхваливать на всю деревню, мол ей достались самые хорошие девочки. Через несколоко дней пришёл внук хозяйки Серёжа и стал нас звать на улицу   Под Рождество я пошла с ним погулять, было весело, много молодых на улице, но очень холодно и решили забраться в баню, которая топилась по-чёрному. Сидели там с лампой, деревенские болтали на Чувашском меж собой, а Серёжа со мной на плохом русском, я ему нравилась. В 12 часов ночи стали расходиться, Серёжа проводил меня домой, я запомнила его белые вязаные перчатки. Их девчата носили плетёные лапти, они красиво скрипели и были у них очень модными. Питались мы дома, выдали нам по 20 кг муки на месяц. Двадцатого января нас послали на работу в лес за 4 км и поселили в маленькой деревеньке, называлась она "Крестьянка". У новых хозяев нас было уже пятеро, к нам добавили трёх переселенок из Саратова в возрасте 40-50 лет, все жили в одной комнате, спали на жёстком полу. Наша бригада состояла из сибирских немок, бригадиром была переселенка из Молдавии 32-х лет, полукровка Гаша, отец её – немец, мать – молдаванка. Когда мама собралась домой, она попросила Гашу присмотреть за мной и та как-бы была за меня в ответе. В бригаде работали мои соседки, сёстры Марта и Миля Курц, их двоюродная сестра Гульда Беккер, я была самая младшая, но норма заготовки леса была одинаковой для всех: 2,5 кубометра на человека и всё должно быть сложено.   Каждый раз, возвращаясь с работы за 3 км, несли дрова своим хозяевам. Денег нам не платили, а лишь выдавали 700 грамм хлеба в день. Мама присылала мне каждый месяц 800-1,000 рублей, тратила я их так: одно ведро картошки, самой мелкой и дешёвой - 300 рублей, 1 кг мяса, пол-литра подсолнечного масла, 5 стаканов муки по 25 руб за стакан, лук, соль и лаврушку, всё это рапределяла на месяц. Каждое утро хозяйка топила печку и готовила себе обед, и я тоже ставила свой черпак, клала в него картошку, чуть мелко нарезанного мяса и приправу, уходила на работу и вечером с радостью возвращалась домой, зная, что в печи томится и ждёт меня ужин. Тяжко было видеть соседок, никому из них ничего не присылали, к Тому же женщины горевали по оставшимся дома детям. Проработала я в этой бригаде недолго: пришёл десятник и сказал Гаше, что забирает меня кипятить воду и разносить по бригадам. Я, конечно, обрадовалась и Гаша тоже - не надо вырабатывать мою норму. И вот я кипячу воду на костре, переливаю в ведро с крышкой и несу, сперва своим ясно-полянцам, потом в другие бригады, где работали почти одни переселенки, по-русски почти не говорили, понимала я их плохо, называли они меня "руссе мачка", что как-бы значило "купленая русачка". Я не обижалась, одеты они были в широкие самотканные юбки, мужские шапки, обуты кто в чём и сверху лапти, продавали их по 5 рублей за пару. Одна из них, Миля Блем, была очень интересная женщина, любила слушать всякие рассказы и всегда, когда я приносила кипяток, брала корочку хлеба, натирала её чесноком и нюхала с нескрываемым удовольствием. В феврале я заболела, мой правый глаз перестал видеть, 20 дней я ходила в больницу за 9 км, каждый день 18 км   Иногда появлялись солдаты и спрашивали, почему у меня один глаз чёрный, а второй – белый. Хозяйка моя сказала, что меня сглазили, потому что я красивая, и посоветовала идти к старой чувашке, которая снимает сглаз. На утро я не пошла на работу, а отправилась в Рысайкино, где мы прежде жили, нашла её дом. Старая бабуля расспросила меня на ломаном русском, посадила на табуретку, я сняла свою белую цегейковую шапку. Чувашка взяля тарелку, налила в неё воды, положила гриб, что растёт на деревьях, кажется он называется "чага", и добавила горящие угли. Повалил дым, бабуля моя молилась и что-то приговаривала, часто повторяя моё имя, и длилось это минут двадцать, затем она спросила меня, знаю ли я какую-нибудь молитву. Я ответила, что не знаю, тогда она сказала: " Ты ещё молодая, зла никому не сделала, перед сном проси Бога своими словами помочь тебе". Денег у меня не было, я поблагодарила старуху и ушла, и стала молиться, как могла. И буквально через три дня мой глаз стал отходить, "белая розочка" сошла и я стала видеть. Когда у хозяев отелилась корова, телёнка принесли из хлева к нам в комнату, затем овца принесла ягнёнка, и его тоже к нам, а когда он немного подрос, то стал прыгать по нас и не давал спать. Я набралась смелости и сказала своим, что прибью его. И вот как-то хозяйка встала рано и пошла доить корову, а ягнёнок давай резвиться и прыгать на нас, я его с размаху ударила, он отлетел и ударился об столб, что стоял посреди комнаты, упал и подался на своё место. Через час мы все встали, а ягнёнок лежит, хозяйка запричитала на своём Чувашском, мол видно заболел. Мы ушли на работу, а когда вернулись, узнали, что ягнёнок сдох. Мы были рады, хотя убивать я его не хотела, но так уж вышло, хозяйка ничего не узнала.   Я очень быстро научилась понимать Чувашский, хозяйка даже остерегалась говорить при мне что-то не для наших ушей. Наша хозяйка была очень грязная, в глазах всегда был жёлтый гной, полы они мыли из того-же ведра, в котором держали воду для питья. Тараканов в доме бала туча, когда они варили и ели "юшку", суп по Чувашски, и попадался таракан, то его просто выбрасывали и продолжали есть дальше.   Весной мы помогли хозяйке перекопать огород и она накормила нас всех обедом, позже мы пошли к татарам в выходной день копать огород за обед, но у них в доме было чисто. У наших хозяев была дочь Татусь, что по русски Таня, моя ровесница, она часто звала меня с собой погулять, но мне было не до того, очень я уставала на работе. Рядом с нами жила девушка, она была в деревне как-бы старшая, жила с родителями, была очень шустрая, сносно говорила по-русски, в доме у них было чисто. Иногда она забирала меня к себе, я любила за ней наблюдать, как быстро она делала домашние дела, мне это нравилось и я думала, что если у меня будет семья, я тоже буду работать так-же быстро, как она. Настала весна и как-то в апреле наш десятник пришёл и сказал, что началось половодье и нужно идти за хлебом и принести 3-х дневную норму, иначе останемся голодными. Из каждой бригады выделили по человеку и мы пошли лесом, вода со снегом по колено, куски льда плавают вокруг нас. Я ушла вперёд, все отстали и вот Миля Курц скрестила свои руки, смотрит в небо и кричит мне, чтобы я остановилась, что ноги окоченели и снова руки воздела к небу, как-будто молит Бога. Было очень смешно видеть это и я остановилась. Лес кончился и началась пахота, как вступили на поле, как-будто в тесто провалились, грязь по самые уши, еле дошли. Получили хлеб и тойже дорогой назад, с трудом отмылись от грязи и снова на работу. В мае 1943 года моя Гашка говорит мне, что они с Гульдой Беккер хотят бежать домой, и я собралась с ними   Сложила в деревянный чемоданчик голяшки от валенок, спекла лепёшки (картошка, трава и чуть муки) и жду Гашу, в девять утра мы должны идти на станцию. Но я их не дождалась: они уехали вдвоём. Я написала маме письмо, она долго молчала, наконец отписала, что Гашка и Гульда сидят в тюрьме, их поймали в Челябинске, дали год тюрьмы, а потом отпустили домой.   Я бы тоже отсидела год, зато была бы дома, но Гашка, как она сказале маме, побоялась меня взять с собой. Так и работали в лесу, в мае снимали кору с деревьев для плетения лаптей, а ближе к осени отправили в Похвистнево на строительные работы. Сначала жили в палатках, а когда похолодало, перевели в недостроенные землянки, но уже было тепло, светло и две газовые плиты. В землянке были нары и спали мы по два человека. Я сразу пошла учиться на штукатура, через две недели на маляра и каменщика. Мы строили дома для бакинцев, которые добывали нефть, дома саманные, яма, где мы месили глину с соломой, по утрам была покрыта инеем, и ноги наши становились красными, как у гусей. Из полученой массы делали саманные кирпичи, были у нас формы, по 4 кирпича в каждой, форму опрокидывали, полученные кирпичи немного сушили и сразу клали в стены. Зима 1943 года была самой голодной   Нас поставили рыть траншеи, меня выбрали взводной и было у меня в бригаде 26 человек. Работа была очень тяжёлая, ежедневная норма - 2,5 кубометра мёрзлой земли вырыть под фундамент киркой и лопатой. Иногда я умудрялась избежать работы, шла получать хлеб на всех и суп из столовой, приносила в землянку и ставила на плиту. Когда бригада возвращалась с мороза домой, их уже ждал горячий обед, чему все были очень рады.   Я сделала весы и развешивала хлеб, поделив его ровно на 26 порций, и если оставался кусочек грамм на 200-300, я снова резала его на мелкие 26 кусочков. Из-за моей честности меня и выбрали взводной. Помогало то, что я знала русский, то в столовую возьмут и пошлют получать продукты, и всегда нальют лишнюю порцию пшённой каши, которую я тут-же съедала. Я тогда мечтала, что, когда жизнь станет лучше, буду всегда варить себе пшённую кашу с подсолнечным маслом, что и делаю по сей день. На октябрьский праздник нам дали выходной, я раздала хлеб и 2 порции почему-то остались, я переспросила всех, но каждый взял свой кусочек, и тогда я отложила их, думая, что кто-то ушёл и придёт позже. Ночью меня разбудила Дора, славная женщина, заведовавшая карцером, и сказала, что вызывают меня к Ивану Ивановичу Шмидту, немцу, нашему прорабу. Когда пришли, он меня спросил, где мои две женщины из Сибири, я, конечно, ничего не знала, стал он кричать на меня и дал пять суток ареста, и сейчас-же. И повела меня Дора в недостроенную землянку без тепла и Света, лишь куча кирпичей для будущей плиты, закрыла на замок и ушла.   Я почти раздета, холод, темень, забралась на кирпичи и плачу. Так вот, думаю, откуда 2 пайка хлеба остались, эти две женщины спали у самой стены и всегда что-то вязяли. В 4 часа утра пришла Дора, открыла дверь, "иди сходи" говорит, я побежала в свою землянку и легла спать. Дора, не дождавшись меня, пришла и снова отвела в карцер, оказывается она отпустила меня только в туалет. Просидела там до 7-ми утра, а в 8 - на работу, из оставшихся 2-х кусочков хлеба один съела, а второй взяла с собой на работу.   Вечером опять в карцер, правда нас уже было трое: мою ровесницу Милю Бейфус и ещё одну женщину постарше посадили на 2-е суток за то, что они пописали возле землянки вместо далеко построенного туалета. Ночью пришла Дора и отвела нас в землянку с небольшим тёплым кабинетом возле самых дверей и велела ловить тех, кто не дойдёт до туалета. Сидим тихо, вдруг скрипнула дверь, мы поднялись по ступенькам вверх и видим молодую женщину, только присевшую. Миля была чрезвычайно бойкой, схватила её и кричит, мол, как твоя фамилия, а я говорю, ладно, давай простим, а Миля своё: "Нет, пусть с нами посидят, веселее будет".   Так эту сибирячку и затолкали в штаб, в одной ночной сорочке   Зато 3-ю ночь нас уже было четверо, отсидели, получив только половину положенного пайка, 350 грамм хлеба вместо 700. Потом я узнала, что сбежавших женщин спрятал у себя в кабине машинист, они уже больше не вернулись. Жила я тогда в землянке № 2, за лето построили ещё несколько и меня перевели в землянку № 6, где я и оставалась до конца, пока меня не забрал мой муж. Летом, когда мы штукатурили столовую возле железной дороги, привезли пленных немцев. Мы все побросали работу и стали смотреть, как их выгружают из вагонов, молодых и слабых, некоторые были в коротких шортах, и ихние же немцы кричали на них, как на скот. Надо мной в землянке спали на нарах моя землячка Кох и Мария Шмик, стахановка, не сходившая с Доски Почёта, которой я писала письма мужу. Она любила командовать, а я ей не подчинялась, ведь она была такая-же как и мы, не выше. И вот однажды в сентябре Марию забрали прямо с работы, наш начальник участка Пётр Иванович Никитин ходил в НКВД вызволить свою лучшую работницу, но ему сказали, чтоб уходил по-добру, по-здорову, а не-то его самого заберут. И вот меня стали вызывать на допросы, подтвердить, что Мария Шмик, когда выгружали пленных, якобы сказала, что Сталина надо расстрелять за нечеловеческое отношение к пленным.   Они решили, что я сразу это подпишу, потому что частенько ругалась с Марией из-за гонки, которую она устраивала нам на работе, чтобы быть в передовиках. Я не помнила, кто стоял рядом, и не слышала ничего подобного, но даже если бы и услышала, никогда бы не подписалась, потому что поругаться – это одно, а посадить человека в тюрьму- это совсем другое. Много раз меня вызывали, последний допрос был особенный. Начался он в 9 утра, старый полицай Цырульников меня допрашивал, каждые 5 минут я выходила в коридор и думала, но ничего нового придумать не могла, строчила тоже самое и это длилось до 2-х часов ночи.   Затем пришли двое из НКВД, главный по фамилии Семеницкий был в форме, а другой в штатском, сели за стол и началось всё с начала. Я стояла на своём, тогда тот, что в штатском, вытащил пистолет и сказал, что если не подпишу, застрелит, как собаку, и никто не узнает, куда я пропала. Я сидела на табуретке в метрах 4-х от них и подумала, что если есть Бог на Свете, то меня не убьют. Цырульников, человек сдержаный и душевный, ни разу голос на меня не повысил, сказал им, что держит меня здесь с самого утра и я голодная, на что я ответила, что я не только голодная, а я жрать хочу.   Стали они кричать и обзывать меня, а я молчала, через 10 минут они позвали меня к столу расписаться, что я ничего никому не расскажу. Семеницкий сказал, что это был последний допрос и велел сказать, что копала картошку знакомым, если спросят, где была. Мне-бы промолчать, а я им говорю, мол, какой-же дурак в 2 часа ночи картошку копает, как они разозлились и давай оскорблять меня, но домой всё-же отпустили.   Пришла в землянку, легла спать, на утро на работу не пошла   Стала варить себе суп, когда сверху Кох спрашивает, где я была, я ответила "где была, там меня нет", она сказала, что знает, где я была, а если знаешь, то заткнись – был мой ответ. Она всё доносила в НКВД, их она звала "папочками", говорила открыто Оле Гоголь, мол, пойдём к папочке, то есть к Семеницкому. На работу они прогуливали и их никто не трогал, а когда Марию Шмик забрали, то Кох спала на её постели, у неё самой ничего не было, эта рыжая сволочь многим жизнь попортила. Рано утром поехали на суд в Куйбышев, я всех видела, кто поехал, и сказала им вдогонку "счастливый путь и стол в задницу". Марии Шмик дали 8 лет тюрьмы. На место Марии поселили Катю Райх, она была на 2 года старше меня, хорошо знала русский, мы с ней подружились и стали питаться вместе. Помню как-то я легла спать, её не было, среди ночи Катя пришла, разбудила меня, сказав, что скалымила, вытащила из лифчика 25 рублей и говорит: "Знаешь парня, что играет в оркестре на большой медной трубе, он из моего района и я спала с ним". Я опешила и спросила "Ты, что, не девушка?", и Катя ответила, что война всё спишет.   Когда Амалия, что следила за порядком и убирала в землянке, ушла в отпуск, мы выбрали Катю на её место. Катя забралась на верхние нары посреди землянки и стала учить нас, как нам себя вести на время её дежурства, и говорила об этом с таким юмором, что мы все смеялись до упаду. Через 12 дней вернулась Амалия, Катя снова забралась на нары и заявила: "Сдала пост, теперь можете жарить, парить, ходить на головах и вообще всё вокруг засирать". Все снова хохотали, хотя жарить и парить совсем было нечего. И вот моя Катя достала где-то стекло и поехала променять его на что удастся, её задержали и посадили в каталажку. Меня несколько раз вызывали, я ничего не подписала, но, видно, нашёлся кто-то, кто подписал, и Катя получила 8 лет тюрьмы, больше я её не видела. Как-то вечером, когда в лагере были танцы, к нам пришел Цырульников, поздоровался со мной, я подошла ближе и спела частушку: "Ты, товарищ, бей окошко, а я буду дверь ломать, вся милиция знакома, а тюрьма – родная мать". Он рассмеялся и говорит: "Ну и отчаянная же ты, Цизман". Однажды зимой не завезли алебастр и нас заставили засыпать опилками газовые точки. Приходит начальник участка Пётр Иванович Никитин и спрашивает меня, почему восемь человек работают с одними носилками, я ответила, что нам выдали лишь одни, тогда он повёл меня в недостроенный детсад показать, где есть носилки. Через окно была переброшена доска с набитыми рейками, заменяющая лестницу, по ней мы забрались в одну из комнат, где на полу лежали носилки, и тут Пётр Иванович схватил меня и давай целовать. Я оттолкнула его, сказав грубо, мол, как вы могли, и он, поняв, что я не из тех девушек, которых можно зажать в углу, выскочил опять через окно и сказал, погрозив пальцем: "Смотри, никому ни гу-гу". Я, конечно, ни гу-гу об этом, потому, что он нас, немцев, уважал и как мог защищал.   Когда по три недели жгли известку прямо на улице и шпана уличная вертелась тут-же, он им сказал, мол, грейтесь, но если у моих людей что-нибудь пропадёт, я вас всех отправдю куда-надо. Был он добрый и матершинник, нас, женщин, он называл пиздуйками   Как-то в столовой на обед выдали суп из конского щавеля, ни крупы в нём, ни картошки, у Эммы Таут после него начался понос, тут подходит Пётр Иванович, и Эмма, не зная русского, давай строчить ему по-немецки про понос, что работать не может и что 40 метров против ветра. Пришлось мне ему переводить, он пошёл в столовую и дал там разгон поварам. Надумала я осенью снести известь в Чувашское село Малоибряйкино, что в 2-х киломктрах от Похвистнево, и обменять на что-либо, набрала ведро, накрыла его и несу, и только за угол завернула, как Пётр Иванович навстречу, спросил, что несу, и когда я ответила, что извёстку, он сказал: "Смотри, пиздуйка, не попадись". Бог миловал, не попалась. Десятником у нас на участке был Михаил Ефимович Якунин, вернувшийся с фронта, молодой и раненый, очень спокойный человек. Когда мы штукатурили, и не хватало необходимых по норме кадратных метров, я всегда говорила ему, что завтра нагоним, и никогда не подводила его. Весной нас послали делать уборку на строительстве домов для бакинцев, заходим в недостроенный дом без окон и дверей, а в углу курица, мы все четверо кинулись её ловить, да она выпорхннула в окно. Сзади стоит Якунин, наблюдая за нами, и говорит мне: "Не ожидал от вас, Цизман", а я ему в ответ, мол, не повезло, а какой вкусный был бы обед, он только усмехнулся и ушёл. Вскоре женился он на рыжеволосой женщине из столовой, она нам не нравилась. Умер он рано в Отрадном, в 1965 году. Всё лето я носила одной еврейке дрова и щепки, она жила недалеко с дочерью 13-ти лет, работала в буфете на железной дороге и давала мне, что могла. Настала осень, выпал снег, один валенок прохудился, я решила отнести его в мастерску подшить. Только я в дверь, как навстречу мне Иван Иванович Шмидт, спрашивает, почему я дома, а не на работе, говорю про худой валенок, а он показывает на далёкий свет и говорит: "Видишь эту звезду на горе, туда ты сейчас пойдёшь работать". Я знала, что там, где далеко на столбе горит большая лампа, работает штрафная рота, все чёрные, с кирками целый день на морозе.   Один парень сказал мне, что я в списке Ивана Ивановича, и я показала этому парню дулю, сказав, что Шмидт не дождётся, и, видимо, он же и донёс на меня, так как тип этот многих девок попортил. Я вернулась в землянку, надела валенки, зашла к своей еврейке, рассказала ей всё, и что не щепок теперь не будет. Она меня накормила и я не спеша пошла на огонёк, пришла к обеду, штрафники приветствовали меня хором, бригадиром у них была Аня Зигфрид. Работали в котловане, там была нефть, земля трудно поддавалась, кирками отбивали кусочки размером 3-5 см. Проработав неделю я отрезала низ худых валенок, выбросила их, а голяшки положила под голову. Пришли и записали, что нет обуви, и я, как босая, просидела два месяца в землянке, получая такой же паёк хлеба, как и раньше. Как-то пришла моя подружка Эрна и сказала, что хочет познакомить меня с её парнем   Я тогда немного играла на гитаре. У меня было платье, сшитое из простыни, я его покрасила в зелёный цвет, из белых брезентовых варежек сшила тапочки, накремила их чёрным кремом для обуви и пошла с ней в её землянку № 4, которая была разделена пополам, 50 женщин и 50 мужчин. Посредине небольшая площадка, где устроили танцы, Эрна тут-же познакомила меня с Романом, он тоже был из Сибири и мы говорили на одном и том же немецком, его брат Густав жил здесь же. Как заиграла музыка, Роман подхватил меня и мы стали танцевать, На третий танец я ему отказала, сказав, что у него есть девушка, а он ответил, что была Эрна, и больше её не будет.   Я рассказала подруге и решила уйти, на что услышала: "Ты его не знаешь, так оно и будет". На следующий день она пришла ко мне в землянку, мы сидели и разговаривали на нарах, вдруг появляется Роман, садится меж нами и говорит: "Прости, я полюбил твою подругу". Я вскочила, стала его прогонять, он стал меня уговаривать, не горячись, мол, всё равно мы будем вместе, и ушёл. Время шло, Роман приходил и, в конце концов, убедил меня, что всё будет хорошо. К нам назначили нового прораба по фамилии Цыкало, а Ивана Ивановича Шмидта от нас забрали. 15 февраля подвезли валенки, мне выдали новые и я должна была снова идти в шрафную роту. Вечером пришёл Роман и сказал, что хорошо знает нового прораба и что мы должны пойти к нему, я упиралась, мне было стыдно, но пошла таки. Жил он в маленьком уютном уголке в землянке № 2, Роман открыл дверь, попросил разрешения войти, Цыкало спросил, что привело нас к нему. Роман всё объяснил и сказал, что я его девушка и мы просим его помочь нам. Расспросив меня, где и кем я работала, Цыкало разрешил мне идти на свой прежний участок штукатурить. Так я избавилась от изнурительной работы со штрафниками. В один из весенних дней была объявлена "генеральная уборка", на работу не пошли, все мыли и чистили нары   Когда я закончила уборку, пришёл Роман и попросил меня поскоблить его нары, я отказалась, мол, не жена я тебе да и сам здоров, он развернулся и ушёл. Эрна позже мне сказала, что все девчонки и женщины приходили мыть нары своим друзьям, а ребята смотрели, кто лучше вымыл, и каждый нахваливал свою подругу. Роману пришлось самому вымыть, но я считала, сто сделала верно.   В последний день апреля, в субботу, пришёл Роман и мы пошли на улицу, метрах в 150 от землянок была баня, мы посидели на крылечке, за баней было поле и мы там гуляли, и Роман предложил посидеть на молодой травке, но я отказалась, сказав, что земля ещё холодная, тогда он схватил меня за руки и попытался свалить, но я вырвалась и пошла от него, он окликнул меня и попросил подать руку, чтобы встать, но я ответила, мол, сам лёг, сам и встанешь, и быстро ушла домой.   Вечером он не пришёл, утром тоже. Это был праздник 1 мая, вечером были танцы, но я не пошла, мои подружки сказали, что твой Роман танцует с Лидочкой, я ответила, мол, ну и пусть, она ещё меньшего роста, чем я. Скажу честно, не спала всю ночь, я его любила и, конечно, ждала. Утром 9 мая объявили, что кончилась война, описать нашу радость просто невозможно   На открытых машинах всех повезли к горкому партии, пока ехали, я так плясала и пела частушки, как никогда уже в жизни потом. Счастью и радости не было конца, думали, что теперь нас отпустят домой, но этого не случилось. Но в тот день ко мне подошёл парень с Сажевого завода, Рихарт, он был очень застенчивый, я сразу поняла, что долго дружить с ним не буду, но мне хотелось доказать Роману, что я уже не одна. Вечером Рихарт вернулся с нами в наш лагерь, мы сидели за столиком вдвоём, подошёл Роман и сказал Рихарту, что он не должен быть здесь, это не его лагерь, но я его оборвала, сказав, тебя, мол, не спрашивают, кому где быть. Мы посидели ещё немного и пошли по домам, он был такой же голодный, как и я. На моём участке не было алебастра и меня поставили на ночное дежурство, днём я не работала, а ночью охраняла строящееся для начальства здание. Как-то пришёл Рихарт, мы разговаривали часов до 2-х ночи, он был настолько несмелый, что ни разу меня не поцеловал. Я думаю он был бы хорошим мужем, но тогда я этого не понимала, мне нравились ребята шустрые, весёлые и смелые, что я в итоге и получила. Время шло, с Рихартом мы расстались быстро и ко мне подошёл Давыд, такого же маленького роста, как и я. Он работал в лесопильной бригаде, хорошо танцевал и, как мне сказали, делал маленькие ручные чемоданчики, что было весьма кстати. Через неделю я его получила в подарок, Давыд в меня влюбился, но мне он не нравился из-за маленького роста, да ещё обходился он со мной, как с сырым яйцом, очень деликатно и осторожно. Нам всем выделили две сотки земли под картошку и вот как-то в полдень идём всей бригадой домой на обед, а навстречу идёт Давыд со своего участка, в солдатских галифе, босой и с солдатским котелком с картошкой.   Я так смеялась, а мои говорят, мол, с ума сошла, он хороший парень. В другой раз я поехала на свой участок окучивать картошку, попада под дождь, вымокла, вернулась и легла на свои нары, у самой стены в углу, и заснула. Слышу соседка говорит, что Давыд идёт, он подошёл, я притворилась, что сплю, положил огромный букет полевых цветов на мою постель и ушёл. Я тут-же вскочила и давай смеяться, а вечером я с ним попрощалась, мы дружили один месяц и пять дней. Следующий парень был высокий, стройный и красивый, но курил и ходил всё время в спецовке   Нормальный парень, работал в гараже еэлектриком, звали Андрей. Осенью 1945 года нас послали к мордвам на уборку урожая, в небольшом селе расселили по квартирам. В субботу пришёл нашей хозяйки племянник, молодой мордвин Лёнька, и стал приглашать в клуб на танцы, я, конечно, пошла с ним, было весело, много молодёжи. После он часто приходил и всегда приносил тыквенные семечки, жареные и очень вкусные. Как-то я зашла к своим подружкам и застала там свою хозяйку, она говорит своей сестре, мол, та самая, та самая, я поняла, что речь обо мне, оказывается Лёнька здесь живёт и мать его жалуется, что он всю тыкву из-за меня перерезал.   Жили мы там больше месяца, веяли на току пшеницу. Я смотрю – парень влюбился, думаю, надо кончать, а не то Андрею наговорят, что я тут с мордвином гуляю. Последний раз иду в клуб и прошу парня с нашего лагеря проводить меня домой, дошли до калитки и он стал мне предлагать свою дружбу, его тоже звали Андреем, но я сказала, что у меня уже есть друг, Андрей Рихарт, и он ждёт меня в лагере. Через три дня вернулись назад в Похвистнево, жду своего Андрея день, второй, а он не идёт.   Я попросила свою соседку Милю Курц сказать Андрею, чтобы пришёл, в ответ он передал, мол, пусть идёт к тому, с кем спала в пшенице. Я поняла, что это работа другого Андрея, того, что провожал меня с танцев и которому я отказала в дружбе. Я решила про себя, что кланяться я не пойду, пусть верит. Через несколько дней Андрей пришёл, он меня любил, давал мне читать письма его братьев, мы сфотографировались и послали его родне, я им понравилась и все ждали, что мы поженимся.   Андрей очень этого хотел, но я ещё замуж не собиралась, хотя дружили мы уже девять месяцев В конце года к нам на участок прислали Богдана. Я увидела его первой, он стоял у стенда на улице и читал газету, одет был плохо и, как мне показался тогда, некрасив. Я пришла и сказала своим, что какой-то недоделаный парень появился у нас на участке, и вот этот недоделаный мне и достался, и я была верна ему всю свою жизнь. Настал январь 1946 года, как-то я пришла первой на работу и вижу парня, который стелит полы, я не обратила на него внимания, думая, с чего начать свою работу, и вот слышу, мол, с такими глазами только время проводить, я ничего не ответила. Назавтра он пришёл в столовую, сел рядом со мной и сказал, что хочет познакомиться. Я только посмеялась и ушла, но на следующий день он снова появился и так длилось почти каждый день. Мои девчата сказали ему, что у меня есть молодой человек, а он в ответ, мол, чем я не молодой человек. Мой Андрей узнал про это и пригрозил убить его. Фамилия Богдана была Тит. 8-го Марта я, как передовик, была приглашена на праздничный вечер, Богдан уже не работал с нами. Пришла с работы домой переодеться, появляется Андрей и собирается идти со мной, я его еле отговорила, ведь у него не было приглашения, и пообещала вернуться пораньше. Собрание закончилось, заиграла музыка, что-то было и на столах, я сидела рядом с Иосифом и Миной, соседкой по землянке, стала их уговаривать идти домой, но они решили ещё потанцевать и мне пришлось их ждать.   И тут заходит Богдан, сразу к моему столу, ставит бутылку водки и спрашивает, где Иосиф. Я удивилась, откуда водка, тогда нигде спиртного не было, разве только у начальства, и Богдан ответил, улыбаясь, что надо иметь друзей. Мы с Миной выпили грамм по 70, не больше, остальное – парни, и тут вижу своего Андрея, стоящего в дверях, я сразу встала и к нему, а он и говорит: "Я так и чуствовал, что Тит здесь". Я пыталась объяснить, но он и слушать не хотел, с ним подошли трое русских парней, сказали, что будет драка и будут бить Богдана.   Я отвела Андрея в сторону, сначала пригрозила, что не прощу, если он устроит здесь драку, при всём начальстве, а потом стала просить и тянуть домой, - Андрей посмотрел мне в глаза, обнял, поцеловал, прошептал, чтобы не уходила и пошёл к ребятам. Богдан всё ещё стоял у стола, я крикнула ему, уходи мол сейчас-же, он всё понял и сказал, что никого не боится. Подошёл Андрей, взял меня за руки и мы пошли к землянкам, он меня очень любил и всегда уступал. Время шло, я работала, Богдан изредка заходил ко мне в землянку, приглашал в кино, но я отказывалась, он подавал мне руку и уходил. Андрей, как правило, всегда был здесь и ревновал. Мои женщины уважали Андрея и говорили, что Господь меня накажет, если я его брошу, и так оно и случилось в моей жизни.   Андрей любил меня от всего сердца, но я, дура, растоптала эту любовь   После Кати Райх у меня была близкая подружка Милюша Бейфус, веселая и жизнерадостная, когда-то работала в бригаде у Тита, как сказал Богдан, мы с ней были схожи характерами, никогда не унывали. Её сестра Полина вышла замуж за старика и родила двойню, была она красивая, но старше нас, и жила там же, где и Богдан, на Волчьих Ямах. 24 апреля 1946 года Миля уговорила меня идти к её сестре в гости, я одела самое красивое платье, шёлковые чулки и хромовые сапожки, что прислала мама. Платье было бордовое с гипюровой вставкой на груди и рукавах, я не хвалюсь, но у моих сверстниц не было такой одежды, два платья мне прислала мама и ещё два я купила на рынке, продавала свой хлеб, не доедала, но любила быть одетой.   И вот мы с ней пошли пешком 3 км до Волчьих Ям, по пути зашли к Миленой знакомой в землянку, сидим на нарах, а Миля тычет мне в бок, смотри как твой Тит соскочил с верхних нар и бегом в дверь, оказывается он приходил к своей подружке Гале, она мол с ним давно путается, на этом разговор и закончился. Посидели ещё и пошли к Полине, нас там не ждали, но приняли хорошо, накормили обедом, посмотрели двойняшек, погостили и собрались домой, но Полина уговорила нас остаться на танцы, что всегда были по воскресеньям у них в столовой. И хотя это был день Пасхи, мы решили остаться.   Сказать правду, мне хотелось покрасоваться, но я не знала, что у Богдана были две подружки, Галя и Соня. Галя была некрасивая, а Соня ещё меньше меня ростом и рыжая, но очень хорошо играла на гитаре и пела. Когда-то Богдан с Соней дружил и она его бросила, чем очень его огорчила, но прошло много времени и они снова задружили, но в этот раз он её бросил, отомстив за старое. Мне он потом сказал, что не спал с Соней, она не позволила, а с Галей они были близки. В этот день утром пришёл Андрей и стал приглашать прогуляться, но я уже пообещала Миле пойти с ней к её сестре, тогда Андрей сказал, что будет встреча с Титом, я стала разубеждать его, но чуства его не обманули. Мы пришли с Милей на танцы, заиграли танго и сразу же ко мне подошёл знакомый парень, который частенько приходил к нам в лагерь, который местные жители называли "Берлин".   Никто не умел так водить, как он, и у него никогда не было девушки, был он не высокий и очень ителлигентный   В нашем лагере играл большой оркестр и этот парень всегда приглашал меня на танго или фокстрот. Стали мы с ним танцевать и тут заходит Богдан. Кончился танец, парень отвёл меня к Миле, поблагодарил, стоим и разговариваем. Вдруг заиграла гармошка, играл Яша Альгаер, друг Богдана. Первой вышла плясать Галя и пригласила Соню, и та стала петь частушки и кружиться, минут через пять Соня оказалась передо мной и стала тянуть меня в круг, но я не пошла, постеснялась, ведь я в Волчьих Ямах впервые. Гармонь заиграла вальс и тут же Богдан подошёл и вежливо пригласил, он умел это делать, и мы танцевали. Стало темнеть, Богдан предложил проводить меня, но я отказалась, сказав что здесь Иосиф с Миной из нашего лагеря и мы с Милей идём с ними обратно. Ещё не закончился танец, как я увидела за изгородью Андрея, стоял он бледный, как стенка. Я подошла к нему, и он показал мне нож, что торчал из кармана его брюк, был он в тапочках и простом костюме. Я строго отругала его, мол, брось эту дурь, я всего один танец с Богданом станцевала, и так оно и было. Танцы сразу закончились, я стала выходить, а Богдан перегородил мне выход ногой и сказал на ухо, что в среду придёт в наш лагерь и я должна решить, кто моя судьба - он или Андрей. Я вышла, Андрей за мной, и пошли мы по шпалам в свой лагерь, я сразу к себе, он – к себе. Долго не могла уснуть и всё думала, что делать. На работе рассказала всё девчонкам, и все мысли об этом, закрою глаза – Андрея жалко, но и с Титом не пропадает желание встретиться. Андрей казнился, что не умеет танцевать, но я другое взвешивала, знала что с Андреем буду счастлива, но бедна, а Тит бабник, но всё умеет делать и выйдет из любого положения, я знала, что Богдан делал маслобойки и возил в деревню, продавал или менял на что-либо. Андрей курил и как-то попросил купить махорки, я работала рядом с базаром, мне это не понравилось и я, конечно, не купила, к Тому же он всегда ходил в спецовочном костюме, а Богдан приходил в хорошем костюме, позже он купил себе шляпу и тросточку. В среду Андрей пришёл ко мне в землянку, мы пошли к танцплощадке, в руках у меня была длинная дранка, он, конечно, не знал, что в 7 часов явится Тит, стоим у забора и я откровенно ему сказала, что мы расстаёмся, он заплакал, сказал, что ему невыносимо жалко терять меня и что ему родную мать не было так жалко, когда он хоронил её. Я ничего не смогла ответить – в горле стоял ком, и в это время подошёл Богдан, поздоровался, Андрей тут-же ушёл.   Богдан понял, что мне его жалко, сказал, что всё пройдёт, взял меня под ручку и мы направились к выходу из лагеря, Андрей нам навстречу шёл, но никто не промолвил и слова. Позже Андрей сказал Миле Курц: "Видимо Маруся не любила меня, не успел я отойти от неё, как через 10 минут она уже шла под ручку с Богданом"   Вот таким было наше расставание В мае Богдана отправили работать на станцию Кротовка, где строили нефтяную эстакаду, оттуда он всё лето ездил ко мне, а это 95 км, на крышах вагонов. 18 сентября ему исполнилось 20 лет, как на грех был дождь, он приехал весь мокрый, я как всегда его встретила, посидели до поздна, обычно я давала ему подушку и он шёл спать к ребятам в соседнюю землянку, но в тот день он мне сказал: "Никуда не пойду, если у тебя есть жалость, то мы сойдёмся и сегодня станем мужем и женой".   Я стала возражать, как это всё будет выглядеть, у него нет паспорта (когда началась война, всех немцев Поволжья выселили в Сибирь и Казахстан, и паспортов им уже не выдавали), говорили мы долго, но факт тот, что Богдан остался у меня, мы перегородили проход простынью и спали вместе, благо моей соседки не было и её нары пустовали. Утром он мне сказал: " Ну вот мы муж и жена, и за то , что ты мне такой досталась – буду любить тебя всю жизнь".   Клянусь Богом, эти слова он повторил три раза, я заплакала, но было радостно на душе. Как сейчас помню, нажарила сковородку картошки и мы покушали, затем я объявила на всю землянку, что вышла замуж, сначала не поверили, но потом убедились, что говорю правду. Вечером ушли гулять, вернулись поздно и легли спать на мой матрац, набитый соломой, он нам показался очень жёстким, странные бугры впивались прямо в рёбра, но ни я, ни Богдан не посмел сказать об этом, любовь и страсть сгладили все неудобства.   Рано утром Богдан уехал на работу, проводив его, я решила взглянуть, что с моим матрацем и увидела под ним скалки и утюги, оказывается мои девчата подложили их, пока мы гуляли, я их вытащила и легла снова спать, так как было ещё очень рано. Когда я проснулась, вся землянка хором спросила, как мы спали, вот где смеху было, я не сердилась, к тому же память о второй брачной ночи осталась на всю жизнь. Я сразу забеременела и решила в ноябре поехать домой, повидать маму и сестёр прежде, чем меня посадят в тюрьму   Уже много документов на меня было собрано, это мне сказала одна девушка, которую заставляли подписать придуманное про меня враньё. И вот мы с одной девчонкой украдкой вышли из лагеря и пошли на вокзал, в 7 часов вечера пришёл поезд, шедший через Омск, мы встали между вагонами и поехали, продуваемые насквозь. На мне была фуфайка, хромовые сапожки и белый вязяный платок, уже лежал снег, было холодно и мёрзли ноги, ночью поезд остановился на какой-то станции, открылся тамбур и вышли молодые ребята, все военные, увидели нас и стали звать к себе. Мы, конечно, обрадовались, зашли в битком набитый тамбур, стояли так плотно, что дышали в лицо друг другу, но всё равно это было лучше, чем на ветру и сквозняке, так всю ночь и проехали, благо ребята попались хорошие.   Наутро пришёл ревизор, обе заплатили штраф и поехали дальше, на следующий день двое ребят сошли и стало чуть свободнее. В вагоне ехали офицеры, а солдаты – в тамбуре, был среди них очень душевный казах, всё нас жалел и покупал нам на остановках пирожки – деньги у нас были. Ещё раз заплатили штраф пока прибыли на свою станцию Кормиловка, у меня был адрес ресторана, где работала моя сестра Лиза.   Только через много лет мама рассказала нам, как в годы войны нашла она нужного человека и заплатила большие деньги за то, чтобы в метрике Лизы исправить год рождения с 28-го на 29-й, теперь она по документам на один год моложе, но это спасло её от трудармии и всех тех тягот и лишений, что выпали на мою долю.   Когда нашла Лизу – обе плакали от радости, переночевали у неё и утром пошли пешком домой. Как мы прошли 25 км - не знаю, снегу было по колено, но к вечеру добрались до Ясной Поляны, встретила нас наша младшая сестра Аля, мамы дома не было – её послали возить солому, когда ей передали, что я тут, - она всё бросила и бегом побежала домой, слёзы текли ручьём и радости не было конца, - мы не виделись 4 года. Наутро я не могла встать на ноги, они опухли и трое суток болели ужасно, но потихоньку отошли. Мама, конечно, догадалась, что я беременна, я всё капусту с картошкой просила, боже, как всё было вкусно, картофельные оладьи, галушки, пирожки с творогом.   Единственное, что омрачало мою радость – это мысли о возможной тюрьме Мой одношкольник Пётр Чехов пришёл и стал меня уговаривать остаться и выйти за него замуж, когда узнал, что жду ребёнка, сказал, что усыновит его. Скажу честно, боялась, что дадут много лет тюрьмы за то, что самовольно уехала, мы все были под комендатурой, и если бы не это – может быть и рискнула остаться. Мама стала собирать мне приданое: одеяло, две подушки, два американских отреза и кое-что по мелочи, я как могла отказывалась, про тюрьму ей не сказала, не хотела расстраивать, но она продолжала настаивать и мне пришлось рассказать ей всё. Мама сказала, что если меня посадят, то она поедет и заберёт всё у Богдана, так что пришлось мне всё взять с собой. Моя сестра Лиза решила поехать ко мне в гости, взяла отпуск и мы сели на поезд, который в народе называли " 500 Весёлый", телячьи неотапливаемые вагоны. С нами ехали в основном бывшие ссыльные с Колымы, отсидевшие 10-15 лет, ехали медленно, останавливаясь подолгу на каждой станции. Когда прибыли в Челябинск, в вагон зашла женщина и стала предлагать продукты, хлеб, сахар, колбасу, сказала, что работает продавцом и излишки продаст подешевле.   Все решили, что пойду я, как самая молодая, собрали деньги и мы с ней пошли, оказалось это не близко, дошли до какого-то дома, женщина взяла все деньги и мешок и велела ждать на улице, она мол вынесет. Прождала минут 20, никто не появился и я решила зайти в этот дом, открыла дверь, вижу старик метёт двор, спрашиваю, где магазин, оказалось – жилой дом. Старик мне сказал, чтобы благодарила бога, что только деньги забрали, могла и жизни лишиться, кругом ворюги и бандиты. Я ужасно расстроилась и бегом побежала к поезду, там уже стали волноваться, а Лиза плакала, думала, что не увидит меня больше, и когда я появилась, хоть и с голыми руками, все обрадовались, слава Богу, что я жива. Каждое утро шутили, Маша, где же колбаса с белым хлебом? Вечером приехали в Похвистнево, в землянке меня уже ждал Богдан, обрадовался, увидев Лизу. Утром мы пошли в управление, зашли к директору, Богдан объяснил всю нашу ситуацию и попросил перевести меня в Кротовку, тот посмотрел на нас и сказал: "Поезжайте и живите", записал наши фамилии и мы пошли домой собираться в дорогу, все трое. Когда мы подошли к дверям землянки, нам перегородили путь к выходу, скрутив из полотенец длинную верёвку, и сказали Богдану, что без выкупа невесту не отдадут. Денег у нас не было, но Богдан пообещал, что обязательно придёт такой день, когда мы их пригласим и отметим это событие. Вся землянка предложила нам помощь, у всех были продуктовые карточки, но Богдан отказался, он не хотел устраивать свадьбу за чужой счёт. В Кротовке жили на частной квартире, хозяйка была бездушная и жадная   Муж её, забитый старик, был хорошим человеком, но жил под каблуком жены. В доме была только русская печь, мы носили ей дрова и позже сложили плиту. Хозяйке не нравилось, что я вставала рано и варила мёрзлую картошку, а больше нечего было варить, по карточкам, кроме мёрзлой картошки и ржавой рыбы, ничего не давали. Она знала, что я беременна, но никогда не дала даже ложки каши, которую она варила с молоком каждый день.   Когда через пять месяцев Богдан нашёл другую квартиру, хозяйка стала упрашивать нас остаться, но мы ушли. Новые хозяева были молодыми и тоже работали, но мы и месяца не прожили, как нам предложили общежитие, где не надо платить за угол и мы согласились, хотя в одной большой комнате жили 4 семьи молодожёнов. В комнате 22 кв. метра, из толстого железа сварена плита, проведён газ, было тепло и весело, хотя питались очень скудно.   Иногда выдавали хлеб на два дня, чёрный, как земля, и непропечёный, мы поедим и оставим половину на завтра, но Богдан не выдерживал и всегда просил ещё, я и сама хотела кушать, но нужно думать про завтршний день, упиралась, не давала, но всё равно уговорит меня, достаю из под подушки, отрезаю по маленькому кусочку, потом ещё и ещё, назавтра остаётся грамм 250, не больше, т.е. на завтрак только, на обед и ужин кушать уже нечего.   Богдан уговорил меня продать американские отрезы из моего приданого, поехали на базар в Тимашево, где строили сахарный завод, взяли с собой один отрез и красивую вибитую сорочку, что дала мне мама, купили картошку, лук и молоко, этого хватило на несколько дней. Из второго отреза мне сшили детское одеяло, всех троих дочерей в нём вырастила. 10-го апреля 1947 года мне дали декретный отпуск, Богдан работал недалеко бригадиром плотников и часто забегал домой, даже на собрании сказали, что Тит частенько отлучается, чтоб навестить свою жену.   Я была счастлива в то время Хорошо помню день, когда мама прислала посылку из Омска с пшеном и мукой и в муку положила 20 яиц, когда открыли посылку – радовались как дети. Я нажарила картошку, взбила два яйца с молоком и залила её, думаю и сегодня Богдан был бы рад такому обеду, а в то время он просто казался сказочным. Ещё не было и 12-ти часов, как Богдан прибежал на обед, и только мы сели к столу, как дверь открывается и входит молодой человек, и говорит, что он наш новый комендант Сухоносенко Алексей Иванович. "Неплохо живёте" сказал он, видя наш обед, Богдан пригласил его к столу и он с удовольствием присоединился, я сразу подумала, надо же так случиться, придётся обед на троих разделить. Поели, он поблагодарил и ушёл. В конце мая Богдан сказал, что должен уйти по делам, вернулся ночью, принёс полный мешок картошки, сказав, что заработал, я поверила, но когда и на следующую ночь он исчез, - я заплакала и он мне всё рассказал. Комендант вызвал Богдана и его друга Емельяна, дал им пистолет и велел идти в село Кротовку, открыть любой погреб и набрать три мешка картошки, каждому по мешку, что и было сделано ночью. Слава Богу, всё обошлось, комендант забрал пистолет и больше их не тревожил. Мы посадили картошку, но лето выдалось очень засушливое, дождь грянул лишь в начале августа, но всё-же картошка уродилась, хоть и мелкая. Снова вызвал Алексей Иванович Богдана и Емельяна и велел им поехать в воскресенье на станцию Муханово и отремонтировать в его доме расшатавщиеся стол и стулья. Позже на месте Муханово построили город Отрадный, а тогда лишь несколько домов стояли возле станции. Когда работа была закончена, комендант дал Емельяну денег и послал за водкой, достал из сейфа папку и сказал Богдану: "Смотри, сколько бумаг написано и сколько грязи вылито на твою жену, сидеть ей лет 8-10", закрыл сейф, открыл железную дверцу плиты и бросил все бумаги в огонь, сказав, кто был моим доносчиком.   Алексей Иванович спросил Богдана, где живёт его мать и когда услышал, что в Павлодарской области, в Казахстане – очень обрадовался, оказалось, его родители жили в Павлодаре. Сказал Богдану, что справит ему нужные документы и он сможет забрать свою мать и заодно отвезёт гостинцы его родителям, велел не говорить никому, только жене. Богдан спросил его, отчего он так добр к нам, и Алексей Иванович рассказал, что полюбил немку Гертруду, но за это его разжаловали, сорвав все погоны, понизили и перевели в коменданты, и он затаил обиду за эту несправедливость.   Вернулся Емельян с водкой, они выпили и поехали домой