Иосиф Самуилович Шкловский
"У
меня к вам очень большая просьба, - сказала мне заведующаятерапевтическим отделением больницы Академии наук Людмила Романовна,
закончив беглый осмотр моей персоны. - Больница переполнена. Не разрешили бы
вы временно поместить в вашу палату одного симпатичного доктора наук?" Дело
было в начале февраля 1968 года. Я болел своим первым инфарктом миокарда и
находился на излечении в нашей славной "академичке". По положению, как
член-корр., я занимал там отдельную палату полулюкс (в люксах положено
болеть и умирать "полным генералам", то бишь академикам, - иерархия в этом
лечебном заведении соблюдается неукоснительно). Кризис, когда я вполне
реально мог умереть, уже миновал. Я три недели пролежал на спине - чего
никому не желаю (говорят, сейчас от этой методы отказываются - и правильно
делают). С постели меня еще не подымали, но, слава Богу, мое тело могло
принимать любые положения на койке. Много читал. Принимал многочисленных
гостей - родных и сослуживцев. Меня все так нежно любили, баловали - короче
говоря, мне было хорошо. Мелкие больничные происшествия меня забавляли.
Почему-то запомнился смешной эпизод. В одно из воскресений обход больных
делала до этого незнакома мне дежурная врачиха. Я запомнил, что она была
вызывающе шикарно одета для этой юдоли слез, что, впрочем, не удивительно.
"Наверное, дочка или невестка какого-то академического бонзы", - подумал я.
Таких блатных врачей, особенно врачих, в это заведении немало. Я чувствовал
себя довольно прилично, поэтому частоту пульса измерил себе сам. "Семьдесят
три", - сказал я этой милой даме. < (Такого не может быть, - назидательно
заметила та, - пульс всегда величина четная". Потрясенный таким
необыкновенным открытием, я даже не сразу расхохотался. Оказывается, к
такому выводу дурища пришла, измеряя количество ударов за половину или
четверть минуты...
Просьба Людмилы Романовны не привела меня в восторг - я привык к
свободно жизни в отдельной палате; но, с другой стороны, нельзя быть
эгоистичной свиньей и я согласился.
Таким образом, в моей палате появился новый жилец, оказавшийся
чрезвычайно интересным человеком. Это был известнейший скульптор-антрополог
Михаил Михайлович Герасимов. В отличие от меня, он был ходячий и притом,
несмотря на солидный возраст, необыкновенно активный и бодрый. Часами
рассказывал он мне про свое удивительное ремесло, пограничное между наукой и
искусством, и совершенно немыслимое без интуиции с изрядной дозой
шарлатанства. Страдал он довольно распространенным комплексом "меня не
оценили". Действительно, мой родной брат, скульптор по профессии, решительно
утверждал, что Герасимов никакой не скульптор, в лучшем случае "лепщик"
(термин, считающийся у скульпторов обидным). Мнения антропологов о работе
Герасимова я не знаю - просто у меня нет знакомых антропологов. Однако я
почти уверен, что это мнение будет близко к мнению скульпторов. Уж такая
сложилась судьба у Михаила Михайловича, так же, впрочем, как у многих других
талантливых людей, деятельность которых в той или иной степени необычна.
Работать "на стыке" - далеко! не всегда счастливый удел, хотя бывают и
крупные удачи.
Общаясь почти две недели с Михаилом Михайловичем, я уверовал в его
метод. В частности, только такими я представляю себе исторических личностей,
воскресших из праха благодаря уникальному таланту и прозорливой интуиции
этого замечательного человек. Так, например, меня абсолютно убеждает
реставрированное Герасимовым лицо старого казаха с огромными скулами -
великого князя Ярослава Мудрого. Много позже, читая удивительную книгу
Олжаса Сулейменова "Аз и Я", где доказывается кипчакское, то есть тюркское,
влияние на национальный русский эпос "Слово о полку Игореве", я неизменно
видел лицо Ярослава Мудрого, Ведь мать и бабушка князя Игоря были
половчанки.
Удивляла меня и работа Михаила Михайловича по линии уголовного розыска,
когда ему удавалось по черепу, пролежавшему зиму под снегом, восстановить
облик жертв преступления и тем самым способствовать торжеству правосудия. И
уж совсем трудно было оторваться от пугающе достоверных физиономий
неандертальцев и прочих наших пещерных предков.
Все же к концу этих двух недель я порядком устал от своего необычного
однопалаточника - слишком много было разговоров, а я еще был слаб. И как-то
раз, решив взять инициативу в свои руки, я сказал ему: "Есть одна проблема,
Михаил Михайлович, которую можете решить только Вы. Все-таки вопрос о
реальности старца Федора Кузьмича, о котором так превосходно рассказал нам
Толстой, совершенно неясен. Обстоятельства смерти императора Александра I
покрыты тайной. С чего это вдруг здоровый молодой (47 лет!) мужчина, так
странно державший себя в последние годы своего царствования, совершенно
неожиданно умирает в забытом богом Таганроге? Тут, может быть, и не все
ладно. И кому, как не вам, Михаил Михайлович, вскрыть гробницу императора,
которая в соборе Петропавловской крепости, восстановить по черепу лицо
покойного и сравнить его с богатейшей иконографией Александра I? Вопрос
будет раз и навсегда снят!"
Герасимов как-то необыкновенно ядовито засмеялся. "Ишь какой умник! Я
всю жизнь об этом мечтал. Три раза обращался в правительство, прося
разрешения вскрыть гробницу Александра. Последний раз я это сделал два года
тому назад. И каждый раз мне отказывают. Причин не говорят. Словно какая-то
стена!" Сообщение Михаила Михайловича меня взволновало. В моем изощренном в
выдумывании всякого рода гипотез о природе космических объектов мозгу одна
удивительная догадка о причине отрицательного ответа директивных органов на
просьбу знаменитого ученого сменяла другую. "Уж не подтверждением ли
правдивости легенды о старце Федоре Кузьмиче является столь странная позиция
властей? Ведь не постеснялись же вскрыть гробницу Тамерлана за день до
начала Отечественной войны, существенно осложнив мобилизацию в Средней Азии.
Может быть, они усмотрели в поведении императора намек на то, что
непристойно цепляться всеми силами за мирскую власть?"
Через полтора месяца я выписался из больницы. Началась новая жизнь,
появились новые заботы. И я постепенно стал забывать и Герасимова, и
проблему Федора Кузьмича.
Прошло еще 10 лет. Как обычно, рубеж февраля-марта я проводил в
Малеевке, в Доме творчества писателей. Дни проходили однообразно: завтрак,
лыжи, обед, сон, кино - чаще всего скверное. Вечером прогуливался по
Большому кругу с компанией знакомых, полузнакомых и незнакомых людей. В
числе прочих я изредка совершал такой круг неизвестным мне до этого
человеком - кряжистым стариком Степаном Владимировичем. У него были
необыкновенно густые сизые брови, из-под которых сверкали голубизной
совершенно детские глаза. Он был старый моряк участник гражданской войны,
потом - красный профессор; еще недавно читал в каком-то вузе курс
политэкономии. На удивление хорошо знал русскую литературу. И вообще старик
был занятный. Как-то морозным вечером мы совершали с необычный круг, и вдруг
Степан Владимирович спрашивает меня: "А что бы вы, Иосиф Самойлович,
сказали, если бы я сообщил вам, что вот гак же ясно, как вижу вас (" этот
момент мы проходили под фонарем), я видел в полном параде графа
Орлова-Чесменского. Я стал лениво соображать: граф Алексей Орлов, брат
фаворита Екатерины Второй, умершей в 1796 году. Он, по-видимому, был моложе
императрицы, но вряд ли он умер позже 1810 года... "Я сказал бы вам, что вы
обознались", - вежливо ответил я. Засмеявшись, Степан Владимирович поведал ^
удивительную историю. Как хорошо известно, во время голода 1921 г. был издан
знаменитый ленинский декрет об изъятии церковных драгоценностей. Значительно
менее известно, что в этом декрете был секретный пункт, предписывавший
вскрывать могилы царской знати и вельмож на предмет изъятия из захоронений
ценностей в фонд помощи голодающим. Мои собеседник тогда молодой балтийский
моряк был в одной из таких "гробокопательных" команд, вскрывавшей на
Псковщине в родовом поместье графов Орловых их фамильный склеп. И вот когда
вскрыли гробницу, перед изумленной занятой этим кощунственным делом командой
предстал совершенно нетронутый тлением, облаченный в парадные одежды граф.
Особенных сокровищ там не нашли, а графа выбросили в канаву. К вечеру он
стал быстро чернеть", - вспоминал Степан Владимирович. Но я его уже больше
не слушал: "Так вот в чем дело! - думал я. - Так вот почему Михаилу
Михайловичу не разрешили вскрывать царскую гробницу в соборе Петропавловской
крепости! Там просто сейчас ничего нет - совсем как в склепе графа Орлова!"
И я по ассоциации вспомнил парижское аббатство Сен-Дени, где похоронены все
короли Франции, от Каролингов до Бурбонов. И на их надгробиях у мраморных
королев и королей были отбиты носы. Это следы работы санкюлотов, ворвавшихся
в аббатство в августе 1792 года. Долго я тогда ходил среди покалеченных
мраморных властелинов Франции Когда я из мрака аббатства вышел на освещенную
ярким солнцем площадь, первое что я увидел, была дощечка с названием улицы,
вливавшейся в площадь. На дощечке была надпись "Rue Vladimir Illitch".
Сен-Дени - эта старая парижская окраина - издавна образует часть так
называемого "Красного пояса Парижа"
Начало
www.pseudology.org