Долг чести
На моих глазах произошли события, которые
иные люди могли бы оценить как пустяшные и заурядные, но я запомнил их на всю
жизнь, впитал в память (лучше сказать: «втер» в нее), хотя пишу об этом
впервые. Тому есть, по крайней мере, одно объяснение: был тогда неприлично
молод и вообще далек от совершенства. Впрочем, кто может сегодня сказать, что
далеко ушел от себя и собственного невнятного состояния в прошлом? Так или
иначе, предлагаю две истории. Судьба предоставила мне редкую возможность быть
их свидетелем. Читайте, если есть несколько минут свободного времени.
Начало эпическое: дело было лет тридцать назад. Писательский Дом творчества
«Малеевка», самый разгар летнего сезона. Большой и красивый (по тем временам)
обеденный зал. За каждым столиком четыре «седока». В тот год мне несказанно
повезло, я оказался соседом замечательных литераторов: Владимира Тендрякова,
Даниила Гранина и Вячеслава Иванова (с ударением на «а»; кстати, сына «того
самого» Всеволода Иванова, который создал героический «Бронепоезд 14-69»). О
моих соседях не без ехидства и зависти говорила писательская общественность
Дома творчества: они достигли планетной известности (что было правдой) и любви
«Малеевки» со всеми ее окрестностями (что тоже справедливо). Такая вот
получилась рядом со мной команда. А вскоре, когда кончился срок путевки
Иванова-младшего, на его место сели Виктор Некрасов со своей старенькой
мамой, приехавшие из Киева, и все мы прекрасно ужились и поместились за тесным
столом (Некрасов, если кто не помнит, написал «В окопах Сталинграда»).
Теперь я умолкаю: Что еще можно сказать о моих замечательных соседях,
посланных мне судьбой?
Героем дальнейшего повествования был Вячеслав Иванов, которого все звали
Комой, и я так звал. Кома был (и, слава Богу, есть!) человеком мягким,
доброжелательным, застенчивым, обходительным и весьма достойным господином;
именно так о нем отзывались мои соседи, а не я сам (мне надо было еще
заслужить право награждать людей высокими оценками). Добавлю к сказанному,
чтобы завершить портрет моего героя: Кома считался литератором широкого
профиля: и сам писал, и прекрасно знал историю литературы, и критикой
«баловался». И все это при феноменальных энциклопедических знаниях и
рафинированной интеллигентности.
И вот, представьте, однажды в обеденный зал вдруг вошел всем известный
писатель, только что приехавший в Дом творчества из Ленинграда. Он тоже
«герой» моего рассказа, но в кавычках, его фамилию я не решусь назвать (его
уже нет на этом свете), — зачем тревожить имя человека, неспособного
объясниться? Оглянув переполненный зал и сделав общий поклон, вошедший,
решительными шагами, целенаправленно, направился к нашему столику. При этом
радостно улыбаясь и распахнув руки, как будто готовился обнять весь мир, а
вовсе не намеченную заранее жертву. Шел он именно к Коме Иванову. Затем
произошло то, во имя чего я и затеял разговор: визитер близко подошел к Коме,
весь сияя и протягивая обе руки. Кома поднялся, наклонил голову вперед, как
молодой бычок, не желающий идти в стойло (сравнение не точное, но ничего не
приходит сейчас мне на ум), после чего вдруг побледнел, заложил руки за спину
и произнес тихо, но твердо и отчетливо: «Извините, я не могу подать вам
руки». И тут же сел за стол: «прием окончен». Ленинградец оглянулся вокруг,
помаялся немного и сконфуженно ретировался; больше мы его в «Малеевке» не
видели. Какова была причина у Комы, я не знаю, но уверен, что была, и очень
серьезная. Если бы сказал, мы, уверен, любое объяснение приняли бы, но он не
стал говорить о случившемся.
Факт остается фактом: урок принципиальности и бескомпромиссности был преподан
— наглядно и прилюдно. Отчетливо помню затаившийся зал, собственное недоумение
и вопросительный взгляд на соседей по столику. Поймав этот, неозвученный мною,
вопрос, Владимир Тендряков одними губами беззвучно, сказал мне, молитвенно
приложив ладонь к сердцу: «Долг чести».
Больше мы к этому эпизоду не возвращались, как заговорщики, принявшие обет
молчания.
А теперь, читатель, прошу вас перенестись мысленно в иное время и в другую
обстановку: Центральный Дом литераторов на улице Горького, середина
семидесятых годов, выборы нового секретариата Союза писателей. Только что
завершилось голосование, и притомившиеся участники потянулись по домам в
надежде завтра узнать результат. В раздевалке уже порядочная очередь. И я в
ней. Рядом — любимый мною театральный критик (его уже нет с нами, возраст и
болезни безжалостно пропалывают человеческое поголовье), который бил известен
своей способностью всегда попадать в неловкую ситуацию, при этом никогда не
желая кого-нибудь намеренно обидеть. (Припомню попутно, каким он казался
наивным, трогательным человеком: вечером, проспав в той же «Малеевке» начало
ужина, он в последний момент вошел в зал и, лучезарно всем улыбаясь,
воскликнул: «Доброе утро!»)
Так вот, этот мой безобидный коллега спрашивает меня: «Ты его вычеркнул?» Кем
был «он», все мы знали без лишних слов. И молча, делая лаконичный жест рукой
по горлу, я произнес звук, понятный всем, который сейчас изображу так:
«кгх!». Вот этот звук и сопровождал мое «харакири» по собственному горлу. И
тут черт дернул меня спросить миролюбивого друга: «А ты?» Он не только «кгх»
- рыкнул, но еще добавил вслух: «Эту стерву». И оглянулся: прямо за ним стоял
в очереди «он»! Я обомлел, отлично зная (как и все остальные), какие гадости
умеет делать этот зловредный литератор. (Не называю конкретных фамилий не
только из-за того, что моих героев нет на свете, а потому еще, что вообще не
умею передавать что-то сплетнеобразное, которое обычно преподносят «с именами
наперевес».)
На моих глазах все мгновенно преобразилось: мой милый коллега осклабился,
изобразил лицом саму сладость, как будто кто-то положил ему в рот халву. Какое
удовольствие, какая радость, и все это без слов, одной физиономией и
выражением глаз. Как счастлив я созерцать тебя, мой дорогой учитель и друг! А
вслед за этой пантомимой троекратный традиционный российский поцелуй «губ в
губы». Вновь получилось «доброе утро», сказанное вечером. На всех — воистину!
— не угодишь. Тем более что не всегда усмотришь, кто за кем стоит в очереди —
то ли за пальто, то ли за должностью, то ли за благорасположением. Пардон,
месье. И вам пардон: обмишурился.
Когда сегодня я вижу по телевизору бесконечные встречи и проводы наших
высокопоставленных мужей да еще с поцелуями, всегда вспоминаю своего
всеядного милого друга с его любимой «стервой».
Долг чести? Напоминание об этом всегда актуально. Скажу еще одну фразу и
поставлю точку: долгов у каждого из нас много, а честь — одна.
Век. 1999, 30 июля
Примечание. Наш юмористический экскурс окончен, хотя я не уверен, что
всех читателей он приведет в состояние безудержного смеха. Зато появился
повод улыбнуться (увы, с горечью): наш плотоядный период жизни изобрел
очередной журналистский жанр, скоро вошедший в моду (особенно в
правоохранительных службах): я говорю о доносах. К сожалению, хоть плачьте,
хоть смейтесь, но мы стали говорить в газетах и вещать по радио и телевидению
«обвинительные заключения», связанные с конкретными именами и фамилиями. Как
быстро забыли журналисты, что наша святая обязанность прежде всего защищать
людей. К кому еще, пройдя все официальные инстанции, обращается народ с
просьбой помочь найти справедливость и защиту от произвола? К нам,
журналистам, идут люди.
Помню, в добрые старые времена в «Комсомольской правде» процветал некий
«обличитель» (правда, не в штате), исправно приносил и публиковал простенькие
материалы с нехитрым содержанием. Например: возле книжного магазина на
Кузнецком мосту происходит подпольная торговля редкими книгами. Среди
замеченных спекулянтов были (через двоеточие) десяток фамилий, да еще с
расшифровкой: кто, где-кем работает. И вся статья почему-то называлась в
редакции «фельетоном»,
Чистый донос! Сегодня мало таких? Никакой аналитики, ни попытки осмыслить
явление, ответить на традиционные журналистские вопросы: «почему» и «что
делать»: только всепоглощающее желание дать (кому?!) «адресок» виновного (без
суда и следствия), но установленного самолично журналистом. Пруд пруди таких
озвученных и пропечатанных «героев». Не нуждающихся в доказательствах при
обнародовании.
Наши собратья-журналисты готовы работать вдохновенно, не боясь ответственности
перед судом, разбирающим дела о чьей-то пострадавшей чести и достоинстве, но и
не без страха получить пулю возмездия в лоб. Есть у нашего брата весьма
профессиональный жанр «журналистского расследования», но именно
расследования, требующего у исполнителя и смелости, и ума.
А уж если прельщает кого-то из молодых жареный факт, не стоит ли испытать свою
судьбу не в журналистике, а в специальных службах (вы понимаете, что я имею в
виду?), при чем тут журналистика? Эти профессии действительно родственны, и
методы бывают одинаковыми, и риск равен, но зачем хорошему сыщику называть
себя журналистом, а журналисту — разоблачителем? Функции, говорят, совпадают?
У кого как. Но мухи у каждой профессии — свои. Мы и прежде касались этой
проблемы, но не грех еще раз (и не два!) ее тронуть.
А теперь пора двинуться дальше по нашей профессиональной Дороге
---------------
[1] Пушкин A.C.
Элегия.
[2] Советский энциклопедический словарь. М., 1980. С. 661.
[3] Монтень М. Указ. соч. С. 196
Оглавление