В.В. Поздняков
Разведка, разведывательная информация и процесс принятия решений поворотные пункты раннего периода холодной войны (1944-1953)
Советские разведывательные службы в 1944—1953 гг.: эволюция, успехи и неудачи К завершающему периоду Второй мировой войны советские специальные службы (Первое управление НКГБ, Главное разведывательное управление Генерального штаба Красной Армии, Разведывательное управление Военно-Морского Флота) значительно усилили свои позиции в странах — союзницах СССР и ряде нейтральных государств Европы и Америки.   В отличие от положения советских разведывательных служб на территории держав оси и оккупированных ими стран, где созданные в предвоенный период резидентуры и агентурные сети были в 1941—1943 годах либо полностью разгромлены, либо существенно ослаблены1, структуры ПУ НКГБ, ГРУ ГШ и РУ ВМФ, действовавшие в Соединенных Штатах, Великобритании и Швеции в годы войны не только не понесли сколь-нибудь серьезных потерь, но и, напротив, значительно расширили свои возможности.   Помимо значительного усиления уже имевшихся в этих странах резидентур офицерами-оперативниками, командированными из СССР, и многократного увеличения численности контролируемого ими агентурного аппарата и источников, советскими политической, военной и военно-морской разведкой был создан ряд новых легальных и нелегальных «представительств»: резидентуры ГРУ ГШ и ПУ НКГБ в Канаде, Австралии, Уругвае, Колумбии (ПУ НКГБ), Мексике (ГРУ), Алжире и Южно-Африканском Союзе — ПУ НКГБ2.   Легальные резидентуры ГРУ и ПУ были быстро восстановлены по мере освобождения ряда стран Западной (Франция, Нидерланды и Бельгия), Центральной (Чехословакия), Восточной (Польша) и Юго-Восточной Европы, в ходе вступления Красной Армии на террито­рию Румынии и Югославии, оккупации Австрии и Германии, после заключения перемирия с Финляндией3.   Значительный объем разведывательной информации поступал в Москву также и по каналам советских контрразведывательных служб — Второго управления НКВД и армейской СМЕРШ, — располагавших в 1944—1953 гг. весьма разветвленными аппаратами и агентурными сетями на территории стран, оккупированных Красной Армией4, а позднее, во второй половине 1940-х гг., и от разведывательных отделов Пограничных войск, с марта 1939 по октябрь 1949 г. находившихся в составе НКВД/МВД и имевших собственную агентуру в приграничных районах сопредельных государств5.   2   Продолжался сбор политической информации и по «партийной линии»: место упраздненных летом 1943 г. специальных подразделений Коминтерна (Службы связи, Первого отдела, Политической референтуры и Комиссии при ИККИ по работе среди военнопленных) заняли созданные в 1943—1944 гг. НИИ-100 и НИИ-205, телеграфное агентство «Супресс» и Отдел международной информации ЦК ВКП(б), переименованный впоследствии в Отдел внешней политики ЦК6. Самыми сильными позициями на заключительном этапе Второй мировой войны и в первые послевоенные месяцы советские разведывательные службы располагали в Соединенных Штатах и Великобритании: советское политическое руководство прекрасно осознавало значение этих стран — главных союзников и главных потенциальных противников СССР7.   Используя благоприятные условия военного времени — присутствие в США и Великобритании многочисленных советских учреждений (как существовавших там до войны — дипломатических представительств, Амторга, ТАСС, — так и созданных в 1941—1942 гг., — Советской закупочной комиссии [в Америке], Военной миссии, а затем Комиссии по репатриации советских граждан [на Британских островах]), и то обстоятельство, что американские и британские контрразведывательные службы были заняты прежде всего борьбой с разведками держав оси, ГРУ, ПУ НКГБ и РУ ВМФ постоянно наращивали численность офицеров-оперативников, действовавших под прикрытием этих легальных представительств, и активно вербовали новую агентуру.   И хотя общая численность кадровых офицеров советских специальных служб и контролируемых ими источников и агентств, действовавших в годы войны на территории США, едва ли когда-либо будет установлена (Служба Внешней разведки Российской Федерации и Главное разведывательное управление Генерального штаба продолжают ревниво оберегать свои тайны), некоторые документы, рассекреченные в недавние годы, все же позволяют представить масштабы советского шпионажа в этой стране.   Так, по свидетельству А.С. Феклисова, одного из младших офицеров резидентуры ПУ в Нью-Йорке, ее штат на протяжении военных лет составлял в среднем 13 человек. Приблизительно такими же штатами располагали резидентуры: Первого управления в Вашингтоне и Сан-Франциско, а также их коллег и соперников из ГРУ и РУ ВМФ. Еще меньшее число офицеров было прикомандировано к подрезидентурам этих служб в Лос-Анджелесе, Портленде, Сиэттле и некоторых других городах. Однако эти сравнительно небольшие штаты резидентур компенсировались многими десятками кадровых офицеров-разведчиков, работавших под прикрытием СЗК, Амторга, представительства советского Общества Красного Креста, ТАСС, Совфильмэкспорта и некоторых других учреждений.   Общая численность сотрудников двух крупнейших советских представительств в США — Советской закупочной комиссии и Амторга — только в Вашингтоне и Нью-Йорке составляла около 5 тыс. человек8. Сбором различного рода политической, военной, экономической и научно-технической информации должны были заниматься во время своего пребывания за границей ВСЕ советские специалисты, независимо от того, являлись они сотрудниками разведывательных служб или нет9.   Что же касается про­фессионалов (кадровых офицеров советских специальных служб), а также агентов и источников, находившихся у них на связи, то, по подсчетам автора этой статьи, основанным на анализе шифротелеграмм и радиограмм, посланных в Москву и полученных оттуда резидентурами ПУ НКГБ, ГРУ и РУ ВМФ в Соединенных Штатах в 1941—1945 гг., и ряда других, недавно рассекреченных документов, их численность была весьма впечатляющей.   Всего за период с 22 июня 1941 по начало ноября 1944 г., согласно рапорту, направленному Сталину Л. П. Берией, «...работниками 1-го (Разведывательного) Управления НКВД/НКГБ» было «выведено за кордон на нелегальную ра­боту 566 человек, завербовано 1240 агентов-осведомителей...»10 Сколько разведчиков в тот же период «вывели» за границу (и в част­ности, в США) ГРУ и РУ ВМФ, остается тайной.   Известно лишь, что накануне Великой Отечественной войны Разведывательное управление Генерального штаба располагало за рубежом примерно 1 тыс. офицеров и источников, из которых половина работала нелегально11, и что на протяжении войны оба управления весьма активно занимались в Соединенных Штатах вербовкой новой агентуры и приобретением новых источников информации, как самостоятельно, так и в сотрудничестве со Службой связи Коминтерна, вплоть до ликвидации последней в середине 1943 г.12 Какая же часть из всех этих офицеров-оперативников, агентов и источников работала на советские разведки в США?   По подсчетам американских исследователей Джона И. Хейнза и Харви Клера, ос­нованным на анализе шифротелеграмм и радиограмм, дешифрован­ных в ходе осуществления проекта «Венона»13, на протяжении 1941— 1945 гг. на ПУ НКГБ, ГРУ и РУ ВМФ работало около 100 офице­ров-оперативников, контролировавших примерно 435 агентов и источников (из которых приблизительно 372 принадлежали ПУ, 31 — ГРУ и 12 — РУ ВМФ и не менее 20 человек выполняли двойную роль, являясь одновременно функционерами компартии США и talentspotters — людьми, подыскивавшими и рекомендовавшими советским разведкам новых агентов из числа членов КП США)14.   По мнению автора данной статьи, также основанном на анализе дешифровок, осуществленных в рамках проекта «Венона», и других источников, число офицеров-оперативников, действовавших в Соединенных Штатах в период с 16 ноября 1941 по 21 февраля 1946 г., составляло не менее 91 — 112 человек (как в легальных, так и в нелегальных резидентурах), из которых от 42 до 63 представляли ПУ НКГБ, примерно 49 — ГРУ; данные по РУ ВМФ отсутствуют.   Общее число контролировавшихся ими источников и агентов могло быть даже большим — около 593 человек (548 — ПУ, не менее 33 — ГРУ и 12 — РУ ВМФ)15. Еще большую цифру приводит в своих ме­муарах старший офицер британской контрразведки MI 5 Питер Райт. По его сведениям, в ходе осуществления проекта «Венона» занятые в нем американские и британские криптографы и контрразведчики пришли к выводу о том, что из выявленных ими 1,200 криптонимов «более 800 принадлежали советским агентам, завербованным либо в ходе войны, либо вскоре после ее окончания»16.   Если учесть, однако, что криптографам Агентства национальной безопасности (NSA) США и британской Правительственной школы кодов и шифров (GCCS) удалось «вскрыть» далеко не все советские шифры и соответственно прочесть лишь сравнительно небольшую часть шифротелеграмм и радиограмм, отправленных и полученных советскими специальными службами, действовавшими в 1941—1945 гг. на территории Соединенных Штатов17, думается, есть все основания предположить, что и данные, приведенные П. Райтом, могут оказаться неполными. Если даже согласиться с тем, что Райт был прав и «большинство из тех» 800 криптонимов, о которых он упоминал в своих мемуарах, «принадлежало второстепенным источникам и агентуре»18 — агентам-связникам, людям, державшим явочные квартиры, «почтовые ящи­ки» и т. п., — нетрудно предположить и то, что за немалой частью этих кличек скрывались первокласссные источники и агенты.   Такие, например, как помощник министра финансов Соединенных Штатов Хэрри Декстер Уайт («Юрист», «Ричард»), старший административный помощник президента Рузвельта Локлин Кёрри («Паж»), директор Отдела по специальным политическим вопросам Государственного департамента Олджер Хисс («Алеc»), служащий Министерства финансов Нэтэн Грегори Силвермэстер («Пэл», «Роберт») и многие, многие другие19. 2   Хотя резидентуры ГРУ, РУ ВМФ и ПУ и контролируемые ими агентурные сети, действовавшие с осени 1942 г. на территории Канады, были сравнительно немногочисленными20, роль, которую они сыграли в 1944—1945 гг., оказалась достаточно важной. Особенно ценной была собранная ими информация, касавшаяся участия канадских ученых в проекте «Манхэттен», производства в этой стране различных типов вооружений, многие из которых поставлялись в Советский Союз в рамках программы ленд-лиза; немалое значение имела и поступавшая из Оттавы политическая и военная информация21. Серьезными позициями советские специальные службы располагали к концу войны и в Великобритании. На протяжении всей войны в этой стране действовали не только резидентуры ПУ, ГРУ и РУ ВМФ, но и Советская миссия (1941 — сентябрь 1945 гг.), Комиссия по репатриации советских граждан (1944—1948) и советская ГРУппа делегации ООН в Соединенном Королевстве.   Число офицеров-оперативников, действовавших в 1940—1953 гг. под прикрытием всех этих учреждений, было, по подсчетам автора предлагаемой статьи, весьма значительным. Так, ГРУ ГШ располагало в эти годы на Британских островах не менее 64, а ПУ НКГБ/МГБ — не менее 25 офи­церами, на связи у которых находилось соответственно приблизитель­но источников и агентов: 48 и 40—4122. Помимо контролируемой ПУ НКГБ широко известной «Кембриджской пятерки» — Ким Филби, Донэлд Маклейн, Гай Бёрджесс, Энтони Блант и Джон Кернкросс23 — в этой стране в 1940-х и до начала 1950-х годов работали такие известные советские разведчики и агенты, как Урсула Кучински («Соня»), ее брат Юрген и муж Лен Бёртон (ГРУ)24, Клаус Фукс (после его возвращения из США в июне 1946 и до ареста в январе 1950 г.)25, Аллан Н. Мэй, Лео Лонг26 и, конечно же, не только они: достаточно упомянуть «Оксфордскую ГРУппу», участники которой так и остались неизвестными британской контрразведке MI527. По ряду причин, речь о которых пойдет ниже, политическая и военная информация, добываемая агентурными сетями советских разведывательных служб, действовавшими в Соединенном Королевстве, и прежде всего «кембриджской пятеркой»28, приобрела в конце 1940-х годов особо важное значение. Не менее важную роль в этот же период сыграла и поступавшая из Англии научно-техническая информация, особенно та ее часть, которая касалась исследований в сфере разработки и производства ядерного оружия, радио- и гидролокационного оборудования. 3   Исключительно важное значение приобрела во второй половине 1940-х годов деятельность резидентур и агентурных сетей ГРУ ГШ и ПГУ МГБ, как теперь назывались главные ветви советской разведки29, в оккупированных союзными войсками Германии и Австрии, быстро превратившихся по своему значению во второй (после США и Соединенного Королевства) источник информации и «поле сражения» специальных служб СССР, США, Великобритании и Франции30.   Восстановление постоянных оперативных структур советских политической и военной разведок, ликвидированных в этих странах в июне 1941 г., началось вскоре после завершения войны: уже в июне 1945 г. группы офицеров ПУ, прикомандированные ранее к разведывательным управлениям штабов 1-го и 2-го Белорусских и 1-го Украинского фронтов, были объединены в резидентуру, подчиненную непосредственно Первому (Разведывательному) управлению НКГБ.   К августу того же года в пригороде Берлина Карлсхорсте начала действовать постоянная резидентура ПУ во главе с опытным разведчиком А. М. Коротковым, до начала войны служившим заместителем резидента ИНУ НКГБ в этом городе. К началу 1946 г. в ее составе работало 8 человек, контролировавших значительное число агентов и источников в германской столице и ряде провинциальных центров страны.   Приблизительно в тот же период была воссоздана и венская резидентура ПГУ31. Что же касается ГРУ, то его оперативными центрами стали разведывательное управление группы советских войск в Германии (ГСВГ), в Шверине, позднее, в 1953 г., переведенное в тот же Карлсхорст, где до этого года действовала берлинская оперативная ГРУппа военной разведки, и РУ Центральной ГРУппы войск (ЦГВ) в небольшом австрийском курортном городке Бадене (неподалеку от Вены), а также венская резидентура, возглавляемые генерал-майором П. Н. Чекмазовым и его заместителями П. С. Мотиновым и В. А. Никольским32.   Точное число офицеров-оперативников ГРУ, действовавших в Германии в период 1945— 1953 гг., установить без документов из архивов управления невозможно. Учитывая значимость информации, добываемой на территории Германии, можно предположить, однако, что оно, скорее всего, было больше, нежели численность их коллег, служивших в Бадене и в Вене, где к концу сентября 1953 г. постоянно находилось более 250 офицеров военной разведки и контрразведки33. И ГРУ, и ПУ располагали в обеих странах широко разветвленными агентурными сетями: помимо остатков старой довоенной агентуры ими использовались также источники, завербованные среди военнопленных в годы войны; активно привлекались к работе и новые лица: представители местного населения, солдаты и офицеры союзных армий, гражданские служащие оккупационной администрации34.   Результаты деятельности резидентур и агентурных сетей, воссозданных на территории Германии и Австрии, приобрели особенно большое значение в конце 1940-х годов в связи с возникновением Североатлантического союза, Федеративной Республики Германии и новых германских вооруженных сил — бундесвера. 4   Весьма активно действовали советские разведывательные службы и во Франции. Восстановление резидентур и контроля над агентурными сетями, связь с большинством из которых была утрачена ГРУ и ПУ в 1940—1943 гг., началось в период освобождения страны и ее заморских территорий: уже в августе 1943 г. в Алжир под прикрытием должности главы советской Комиссии по репатриации был направлен опытный разведчик ПУ И. И. Агаянц (одновременно ставший неофициальным представителем правительства СССР при Французском Комитете Национального Освобождения).   10 сентября 1944 г. в освобожденный Париж прибыл первый легальный резидент ПУ А. А. Гузовский, вскоре восстановивший связь с парижской агентурной сетью и начавший ее реорганизацию в соответствии с «предварительным планом мероприятий по развертыванию разведработы во Франции», полученным из Москвы в ноябре35. И хотя эта реорганизация повлекла за собой временную консервацию (до конца 1945 г.) значительной части источников резидентуры ПУ, и она, и восстановленные в этот же период структуры ГРУ сумели во второй половине 1940-х и в начале 1950-х годов быстро наверстать упущенное.   Используя подпольный аппарат ФКП (а также вербуя членов компартии вне его), таких экзотических союзников, как агентура Фронта освобождения Вьетнама и собственные немалые возможности, обе ветви советской разведки в эти годы получали во Франции достаточный объем необходимой руководству СССР политической, военной, экономической и научно-технической информации. По свидетельству бывших офицеров ПУ В. и Е. Петровых, «...отдел Комитета Информации, ответственный за операции на территории Франции, был просто завален фотокопиями оригиналов официальных французских документов»36.   Географическое положение Швеции и ее нейтралитет в годы Второй мировой войны превратили эту страну в один из важнейших центров деятельности специальных служб, в том числе и советских разведок: Стокгольм оказался очень удобной «точкой» для наблюдения за тем, что происходило не только в Германии, Дании, Норвегии, Финляндии, Польше и Прибалтийских республиках, но и в Швейцарии, Венгрии, Югославии и ряде других стран, местом для проведения тайных переговоров и специальных операций.   Именно в Швеции в 1943—1944 гг. при активнейшем участии ПУ, ГРУ и РУ ВМФ осуществлялись тайные встречи представителей СССР и Финляндии, приведшие к выходу последней из войны37; оттуда в 1944— 1945 гг. поступала информация о попытках руководства Германии вступить в тайные переговоры с США и Великобританией о заключении сепаратного мира38.   Немало важных сведений о политических процессах, протекавших в странах Скандинавии, их отношениях с Соединенными Штатами и их союзниками, экономической и научно-технической информации добывалось советскими разведчиками в шведской столице и в послевоенные годы. 5   И все же, несмотря на впечатляющие успехи, которых советским специальным службам удалось достичь в годы войны, вскоре после ее окончания им пришлось столкнуться с целым рядом проблем.   Первой и, пожалуй, наиболее серьезной из них стало резко усилившееся противодействие их работе со стороны контрразведывательных агентств Соединенных Штатов, Великобритании и других стран;   Второй — проблема безопасности коммуникаций, надежности используемых шифров и кодов.   Третьей, тесно связанной со второй, стала проблема перебежчиков — бывших офицеров и агентов ПУ и ГРУ — по различным причинам порвавших со своими службами и предоставивших контрразведкам США и других стран, на территории которых они действовали в годы войны, обширную информацию об основных направлениях деятельности советских разведок, их агентурных позициях в различных странах, особенностях их сотрудничества с местными коммунистическими партиями и т. п.   Четвертой проблемой, также серьезно отразившейся на деятельности ГРУ, РУ ВМФ и ПУ, стала серия реорганизаций, которым советские специ­альные службы подверглись в 1947—1952 гг.   И наконец, последней из них явились послевоенная реорганизация правительственных структур США — ликвидация ряда агентств военного времени (Управления стратегических служб, Управления военного производства, Управления военной информации) и значительное сокращение штатов таких важнейших ведомств, как государственный департамент, военное и морское министерства, министерство финансов и т. д.   В результате этого множество американцев, снабжавших в годы вой­ны ПУ, ГРУ и РУ ВМФ ценнейшей информацией, либо потеряли работу, либо были переведены на новые, зачастую второстепенные должности. Не менее негативно сказались на численности офицеров-оперативников всех ветвей советской разведки и их агентурного аппарата ликвидация Советской закупочной комиссии (в связи с прекращением поставок по ленд-лизу), а также сокращение штатов других советских учреждений, работавших в США. 6   Активизация операций советских специальных служб в 1941— 1945 гг. на территории Америки, Западной и Восточной Европы, стран Дальнего Востока не осталась незамеченной контрразведывательными службами союзников СССР по Великой коалиции.   Еще в мае 1943 г. директор Федерального бюро расследования (ФБР) Эдгар Hoover.htm">Гувер в своем письме ближайшему советнику президента Рузвельта Гарри Гопкинсу сообщил о встрече резидента ПУ в Нью-Йорке В.М. Зарубина с членом Национального комитета компартии США Стивом Нелсоном, в ходе которой последнему была передана крупная сумма «денег для внедрения членов Коммунистической партии и агентов Коминтерна в отрасли промышленности, занятые производством секретной продукции для правительства США, с тем чтобы получить (о них) информацию для передачи Советскому Союзу»39.   На протяжении следующих девяти месяцев бюро были получены новые данные о советском военном и промышленном шпионаже в США и о советских разведчиках, работавших под прикрытием посольства СССР в Вашингтоне40.   Новая активизация советских разведывательных служб и новые тенденции во внешней политике СССР на протяжении первого послевоенного года были с тревогой отмечены в специальном докладе, представленном президенту Трумэну его советником Кларком М. Клиффордом в сентябре 1946 г. «Перенос Советами образа главного противника с Великобритании на Соединенные Штаты, о котором известили мир грубые и резкие атаки советской пропаганды», нашли свое выражение в усилении военной мощи СССР, «руководстве советским правительством шпионажем и подрывными движениями в США» и в «расцвете советского шпионажа» в Германии и Китае41.   Масштабы деятельности советских разведок в Соединенных Штатах, Западной Германии и Австрии вскоре заставили администрацию Трумэна предпринять ряд срочных мер: главное контрразведывательное агентство США—ФБР — резко усилило штаты своих подразделений в Вашингтоне и Нью-Йорке: основных центрах работы ПУ, ГРУ и РУ ВМФ.   На 01 ноября 1945 г. в расследовании нескольких дел, одно из коих было связано с «международным шпионажем, в котором замешано около 100 человек...», а другое — с «защитой (секрета) атомной бомбы», было задействовано соответственно 250 и 75 специальных агентов ФБР42.   Неотложные меры были предприняты также армией и флотом США. Обеспокоенное активизацией советских спецслужб в Германии и ряде других стран Европы, командование вооруженными силами США на европейском театре вскоре после окончания войны создало в дополнение к школе разведки и военной полиции, уже существовавшей в Форт Райли, Канзас, еще одну — в местечке Обераммергау, Бавария43.   Аналогичные меры были также предприняты в 1945 г. французским и британским правительствами: чистка армии и службы разведки и контрразведки от проникших туда членов компартии Франции, осуществленные генералом Де Голлем и полковником Пасси, создание в начале 1945 г. в британской MI6 Отдела IX, задачей которого стало изучение документов, относившихся к деятельности компартии Великобритании и советских учреждений в Англии накануне и в годы войны44. 7   Обеспокоенность, проявляемая правительствами Соединенных Штатов, Канады и Великобритании в связи с деятельностью советских разведок в этих странах, еще больше усилилась в конце 1945 — начале 1946 г. после появления первой волны послевоенных перебежчиков: Элизабет Бентли — связной между несколькими группами агентов, служивших в различных федеральных учреждениях в Вашингтоне, руководством компартии США и резидентурой ПУ НКГБ в Нью-Йорке, шифровальщика резидентуры ГРУ в Оттаве И. Гузенко и бывшего функционера подпольного аппарата КП США и агента ГРУ (позже ИНО) Уиттэкера Чемберза.   Бентли назвала ФБР имена 41 из известных ей агентов и источников информации, служивших накануне и в годы войны в различных федеральных агентствах (многие из которых совпали с именами людей, о которых говорил в своих показаниях У. Чемберз); сведения, сообщенные Гузенко, позволили разоблачить 16 офицеров-оперативников резидентуры ГРУ и около 20 работавших на них граждан Канады, среди которых были члены парламента и высокопоставленные служащие различных правительственных ведомств, а также известный британский физик-ядерщик Аллан Нанн Мэй и его канадский коллега Израэл Холпе-рин45.   К началу ноября руководство ФБР уже не имело сомнений в том, что 13 высокопоставленных служащих Белого дома, министерства финансов, военного министерства, управления стратегических служб и ряда других федеральных ведомств (в частности, Локлин Кёрри, Грегори Силвермэстер, Хэрри Декстер Уайт, Джордж Силвер-мэн и Данкен Ли) в течение длительного времени были советскими агентами46.   Был установлен в общих чертах и «круг интересов» советских разведывательных служб: по мнению ФБР, основанном на результатах расследования, проведенного их собственными сотрудниками и Канадской королевской конной полицией, главными целями ПУ и ГРУ являлись информация об исследованиях в сфере разработки и производства ядерного оружия, новейших систем наведения и сведения о внешней политике Соединенных Штатов47. По иронии судьбы, Э. Бентли и И. Гузенко сдались американским и канадским властям именно в то время, когда их показания приобрели для контрразведывательных служб особую ценность: с весны 1945 г. администрация нового президента США перешла к значительно более жесткому курсу в отношении СССР.   ФБР, Управление военно-морской разведки (ONI) и Корпус контрразведки армии США (CIC) уже не были заняты борьбой со специальными службами держав оси и, не связанные рядом политических ограничений, ранее введенных администрацией Рузвельта48, могли направить все свои усилия на нейтрализацию деятельности советских разведывательных служб49.   8   Именно это они и сделали, незамедлительно приступив к широкомасштабному расследованию, основанному на показаниях Э. Бентли, И. Гузенко и У. Чемберза. В результате резидентуры ПУ и ГРУ и контролируемый ими агентурный аппарат в США — стране, представлявшей для советского политического ру­ководства, военных и высших эшелонов военно-промышленного комплекса наибольший интерес, — оказались в весьма непростом положении.   Для того чтобы максимально ограничить тот ущерб, который могли понести те агентурные сети, о которых знала Э. Бентли, глава НКГБ В.Н. Меркулов распорядился немедленно прекратить все «контакты со всеми лицами, известными» ей, немедленно «предупредить агентов» о ее «предательстве» и отозвать в СССР всех офицеров-оперативников, когда-либо работавших с нею.   Более того, согласно последовавшим за этим распоряжением инструкциям московского Центра легальным резидентам в Вашингтоне и Нью-Йорке А. В. Горскому и В. Правдину, а также резиденту-нелегалу в Балтиморе И. А. Ахмерову было предписано незамедлительно прекратить на 3—4 месяца все контакты со значительной частью важнейших агентов.   Среди них были такие незаменимые ГРУпповоды, как Виктор Перлоу («Рейд») и Н. Силвермэстер («Роберт»), которые помимо своей собственной агентурной работы связывали Горского, Правдина и Ахмерова с большим числом источников, работавших в ключевых федеральных учреждениях, Л. Кёрри («Паж»), Хэролдом Глэссером («Рубль») и еще по меньшей мере 13 людьми. Вскоре все три резидента были срочно отозваны в Москву.   В сущности, Э. Бентли и И. Гузенко своей явкой с повинной сумели в течение всего нескольких дней парализовать работу нескольких важнейших резидентур ПУ и ГРУ и значительную часть агентурных сетей в США и Канаде. Несколько раньше, в ноябре 1944 г., в поле зрения ФБР и армейской разведки G-2 попал еще один ветеран советской разведки, нелегал ГРУ Артур А. Адамc, активно занимавшийся в этот период сбором информации по созданию атомного оружия.   Ему пришлось срочно прервать контакты со своими источниками и в конце 1946 г. выехать из США50. Увы, все эти события знаменовали собою лишь начало довольно длительного периода глубокого кризиса, в котором советские разведывательные службы в Соединенных Штатах оказались во второй половине 1940-х годов.   Начало приносить свои первые плоды и успешное осуществление проекта Венона, о котором уже говорилось выше: 20 декабря 1946 г. один из ведущих сотрудников Агентства безопасности армии США (ASA), лингвист и криптограф Мередит Гарднер сумел прочесть часть телеграммы нью-йоркской резидентуры ПУ, содержавшей список ученых-атомщиков.   К маю 1947 г. им было расшифровано уже «несколько дюжин посланий, отправленных из Москвы в Нью-Йорк, и наоборот, в 1944—1945 гг.» В начале сентября того же года заместитель начальника G-2, полковник Картер Кларк уведомил об этом ФБР и, начиная с 19 октября 1948 г., оба агентства начали поддерживать постоянные рабочие контакты51.   Дешифровки теле- и ра­диограмм ПУ, а затем и ГРУ, подтвердившие показания Э. Бентли, У. Чемберза и И. Гузенко, позволили Бюро не только выявить новые имена советских агентов, но и начать их судебное преследование. И хотя руководства ПУ, ГРУ и РУ ВМФ достаточно рано получили сведения об успехах криптографов ASA и сменили шифры, они никак не могли предотвратить использования уже расшифрованных посланий, выявления и арестов всех тех своих агентов, чьи имена или приметы фигурировали во «вскрытых» телеграммах52. 9   Немалый ущерб деятельности советских разведывательных служб нанесли в 1946—1953 гг. те самые люди, которые являлись главными «потребителями» получаемой ПУ, ГРУ и РУ ВМФ информации — И. В. Сталин и В. М. Молотов, — инициировавшие в 1947 их кардинальную перестройку.   Стремясь сконцентрировать получение и обработку информации в рамках одного ведомства, повысить опера­тивность ее поступления и усилить свой личный контроль за деятельностью разведки, они вначале практически полностью заменили руководство ПГУ МГБ (название политической разведки с марта 1946 г.) и ГРУ, а затем, 30 сентября 1947, создали Комитет информации (КИ) при Совете Министров СССР, объединив в нем выведенные из состава МГБ и военного министерства ПГУ и ГРУ, Отдел «С» (координировавший с 1944 г. деятельность ПУ и ГРУ по атомному шпионажу и впоследствии вошедший во 2-е Специальное [разведывательное] бюро 1-го Специального комитета при СМ СССР, ответственного за советскую атомную программу.   Первым главой КИ был назначен Молотов (впоследствии — А. Я. Вышинский, В. А. Зорин и Я. А. Малик), всей же практической работой руководил его первый заместитель генерал-лейтенант П. В. Федотов. Представителями КИ на местах (главными резидентами) были назначены послы СССР, их заместителями — фактические резиденты бывшего ПГУ и ГРУ.   Одновременно было принято решение оставить в структуре МГБ и ВМ специальные службы разведки и диверсионной деятельности на случай локальных военных конфликтов или большой войны в Европе, на Балканах, Ближнем и Дальнем Востоке53.   Еще одним нововведением стало создание по инициативе министра МГБ В. С. Абакумова в рамках его ведомства специальных Бюро № 1 и 2, осуществленное по решению Политбюро от 09 октября 1950 г.   Задачами первого из них были подготовка и проведение «диверсий на важных военно-стратегических объектах и коммуникациях на территории главных агрессивных государств — США и Англии, а также на территории других капиталистических стран, используемых главными агрессорами против СССР», а также «...активных действий (актов террора) в отношении наиболее активных и злобных врагов Советского Союза из числа деятелей капиталистических стран, особо опасных иностранных разведчиков, главарей антисоветских эмигрантских организаций и изменников Родине».   10   Через три года Бюро № 1 было преобразовано в «12-й (специальный) отдел при 2-м Главном (разведы­вательном) управлении МВД СССР. Задачей Спецбюро № 2 было «выполнение специальных заданий внутри Советского Союза по пресечению особыми способами вражеской деятельности, проводимой отдельными лицами, а также подбор, воспитание, обучение и тренировка работников и агентуры» бюро54.   Учитывая тот факт, что вне рамок КИ помимо специальных разведывательных подразделений, оставшихся в структурах МГБ и военного министерства, Бюро № 1 и 2 и РУ ВМФ (слитого с ГРУ в 1952 г.) сбором различного рода разведывательной информации продолжали заниматься в 1947— 1953 гг. Главное управление Пограничных войск, НИИ-100 и Отдел международной информации ЦК КПСС, о которых уже упоминалось выше, вполне очевидно, что попытка создать советский аналог ЦРУ не удалась.   КИ так и не стал подлинным центром координации разведывательной деятельности, обработки и анализа всей! поступавшей в СССР разведывательной информации и не оправдал возлагавшихся на него надежд.   Распыление сил и средств, разделение одних и тех же функций и задач между несколькими параллельно действующими ведомствами и учреждениями, раздел агентурного аппарата (особенно в период, когда советские специальные службы, работавшие в США, да и не только в этой стране, переживали серьезный кризис) не могли не оказать весьма негативного влияния на деятельность советских разведок в самых различных регионах мира.   Поэто­му неудивительно, что уже примерно через десять месяцев после создания КИ Генеральному штабу удалось убедить Сталина в необходимости вернуть военную разведку вооруженным силам.   После ухода военных разведчиков Комитет информации был «понижен в ранге» и стал, по сути дела, придатком Министерства иностранных дел; в конце 1951 г. Сталин принял решение о том, чтобы вся оперативная разведка была вновь сосредоточена в руках ГРУ и нового Первого Главного управления МГБ. Еще через два с небольшим года были упразднены и Бюро № 1 и 255. Разведывательные службы и создание советской атомной бомбы Как это ни удивительно, но советские разведывательные службы сумели не только выжить, но и достаточно продуктивно работать даже в тех весьма неблагоприятных условиях, о которых говорилось выше. Одной из наиболее ярких страниц их истории в 1944—1953 гг. стала серия операций по получению информации, необходимой для разработки и производства принципиально нового вида оружия — атомной бомбы. Первые сведения о начале работ, относящихся уже не только к теоретическим исследованиям в области прикладной ядерной физики, но и к практическому созданию атомной бомбы были, скорее всего, получены резидентурой ГРУ в Лондоне во время встречи исполнявшего обязанности резидента С. Д. Кремера («Барч») с Клаусом Фуксом 10 августа 1941 г.   Фукс сообщил о проводимых в Бирмингеме под руководством Отто Фриша и Рудольфа Пайерлса исследованиях, в которых он сам принимал участие с конца мая 1941 г.: «через три месяца (эта работа будет завершена. — В. П.) и все материалы будут посланы в Канаду для промышленного производства», подобные исследования, возможно, осуществляются в «Лейпциге, в Германии», под началом профессора «Гейзенберга».   Во время последующих встреч с Кремером и сменившей его Урсулой Кучински («Соней») в период с сентября 1941 по декабрь 1943 г. Фукс передал им копии всех своих докладов, сделанных в университете Бирмингема, подробно осветил состояние опытно-конструкторских работ по разделению изотопов урана, осуществленных в Англии, а также сообщил, что разработка атомной бомбы идет полным ходом и в Соединенных Штатах и что обе страны весьма активно сотрудничают в этом направлении56.   Примерно в это же время информация о том, что Великобритания и США с конца 1940 г. объединили основных ее источников в Соединенных Штатах, среди которых были такие крупные ученые — непосредственные участники проекта «Манхэттен», как Клаус Фукс, Бруно Понтекорво, Сэвил С. Сэкс, Теодор О. Холл, Аллан Нанн Мэй, Исраэл Холперин, Клэренс Хиски, Джон Чэпин, а также «Квант» и «Фогел»/«Перс» (специалисты, известные лишь по своим агентурным кличкам, подлинные имена которых не установлены ФБР до сих пор)60.   Кроме того, по свидетельству П. А. Судоплатова, некоторая информация поступала также и от Энрико Ферми и научного руководителя проекта Роберта Оппенгеймера, которые хотя и никогда не были советскими агентами, но все же сочли для себя возможным поделиться частью известных им сведений со своими коллегами в СССР61.   2   Весьма интересные и важные сведения о британских ученых-атомщиках, работав­ших в годы войны в Канаде, а также существенную информацию о состоянии разработок, проводимых в Соединенных Штатах, ПУ получало в 1943—1945 гг. от «Эрика» — молодого ученого-физика — и неких агентов, известных лишь по кличкам «Тина», «К» и «Келли», живших и действовавших в Англии, личность коих так никогда и не была установлена, а также от служившей секретарем исследователь­ского отдела Британской ассоциации цветных металлов Мелиты Норвуд («Хола»)62. Необычайного успеха сумела достичь резидентура ГРУ в Оттаве, получившая в 1945 г. от А. Н. Мэя пробу урана-235, вскоре доставленную в Москву заместителем резидента полковником П. С. Мотиновым (разведчик вез ампулу с высокорадиоактивным U-235 на себе, в специальном поясе, и затем всю оставшуюся жизнь страдал от лучевой болезни). Весьма ценная информация была получена ГРУ так­же от других канадских физиков: Эдварда Мэйзеролла, Дёрнфорда Смита и Израэла Холперина63. В результате ученые, занятые созданием советской атомной бомбы, получили через отдел «С» детальные описание лаборатории в Оук Ридже и завода в Лос-Аламосе, особенностей применяемой американскими учеными технологии разделения изотопов урана, образец U-235, сведения о характере участия в ядерной программе корпораций «Келлекс», «Дюпон», «Юнион Кэрбайд» и ряда других фирм, системы охраны предприятий, данные об ученых, участвовавших в реализации проекта.   Уже через 12 дней! после сборки первой атомной бомбы в Москву были доставлены из Вашингтона и Нью-Йорка схемы и описания ее устройства. Осенью 1945 г. были получены фотографии помещений завода в Оук Ридже и секретные части доклада администрации и конгрессу, не вошедшие в опубликованный текст доклада комиссии Смита, информация об отдельных элементах конструкции бомбы, дневниковые записи о первом испытательном взрыве в Аламогордо, произведенном 16 июля. 3   Анализируя информацию, поступившую до конца 1945 г. из США и Великобритании (включая в данные, добытые на Британских островах и те, что были добыты в Канаде), один из наиболее осведомленных экспертов по истории создания советской атомной бомбы, ветеран Первого Главного управления КГБ полковник В. Б. Барковский оценил ее следующим образом: в Соединенных Штатах мы получили сведения о том, как сделать бомбу, а в Англии — о том, из чего ее сделать.   Весьма высоко оценивался вклад, внесенный в дело создания советского ядерного оружия разведкой, и теми, кто непосредственно руководил атомной программой СССР в годы войны. Так, по мнению ее научного и административно-технического руководителей И. В. Курчатова и А. П. Завенягина, доля участия разведчиков в успешном осуществлении советского атомного проекта была никак не менее 50%64. Неудивительно, что обладая столь обширной информацией об американской ядерной программе, Сталин смог вовремя принять несколько важнейших политических решений, одним из которых стало постановление Политбюро и ГКО от 20 августа 1945 г. о создании Спецкомитета по проблеме № 1, иными словами, решение о форсировании работ по разработке атомного оружия и коррективы, внесенные в него в январе 1946 г.65   Другим — решение отклонить предложенный Соединенными Штатами «план Баруха», внесенный на рассмотрение Комиссии ООН по атомной энергии 14 июня 1946 года. Зная содержание секретного доклада Ачесона—Лилиенталя, положенного в основу этого плана, Сталин не мог воспринимать его иначе как попытку с помощью международного соглашения сохранить монополию США на обладание ядерным оружием и ввести всеобъемлющий контроль за исследованиями в этой области, проводимыми в других странах66. Хотя кризис, сковавший деятельность советских разведывательных служб в США и Канаде с осени 1945 г., существенно снизил объем поступавшей оттуда информации по разработке, производству и накоплению ядерного оружия, это не привело к тому, что советские физики-атомщики и военные в 1946—1953 гг. вообще перестали получать необходимые им сведения из этих стран.   Общий объем информации по атомной проблематике едва ли стал меньше — изменились в основном лишь ее характер и основные источники67. Главное отличие данных, поступавших в Москву в 1946—1950 гг., заключалось в том, что теперь они касались не только исследований и опытно-конструкторских работ, необходимых для создания ядерного оружия, но и средств его доставки, мест размещения и складирования, планов использования, деталей финансирования ядерных программ США и Великобритании, а позже, начиная с 1949 г., планов создания ядерных сил НАТО, размещения их на территории Германии.   Значительно расширились и «географические рамки» информации по атомной проблематике, собираемой советскими специальными службами: уже с 1945 г. она поступала из Швеции, Дании, Болгарии, Чехословакии, Германии и ряда других стран68. Наиболее ценная ее часть поступала, однако, из Великобритании: самыми продуктивными агентами в этот период стали Клаус Фукс, Милита Норвуд, Донэлд Маклейн и Джон Кернкросс. Вскоре после возвращения из Соединенных Штатов Фукс был приглашен в Харуэлл — главный центр ядерных исследований, проводимых в Великобритании. С осени 1947 по май 1949 г. он сумел передать А. С. Феклисову — офицеру КИ, контролировавшему его в Лондоне, основные теоретические разработки по водородной бомбе, планы работ по ее созданию, реализация которых началась в США и Англии, данные об испытаниях урановой и плутониевой бомб, произведенных на аттолах Бикини и Эниветок69. 4   Поистине уникальной информацией снабжал в этот период Москву Маклейн. После назначения его первым секретарем британского посольства в Вашингтоне «Гомер» на протяжении следующего года одновременно работал в Объединенном комитете по выработке политики в сфере исследований и использования атомной энергии, а позже, с февраля 1947 г., стал одним из директоров секретариата по координации американской, британской и канадской политики в области ядерных вооружений.   Имея на протяжении ряда месяцев постоянный доступ в Комиссию по атомной энергии США, он, посетив ее около двадцати раз, смог существенно дополнить ту информацию по ядерному планированию, которую получал в посольстве и Объединенном комитете. Его соотечественник Кернкросс («Карел»), служивший в этот период в министерстве финансов, также сумел раздобыть весьма ценные документы и сведения, позволившие советскому политическому и военному руководству иметь точное представление о финансировании британской ядерной программы, предпринимаемых в ее рамках исследованиях и приобретенных для их осуществления материалах70. Самой важной, однако, была полученная ими в 1948—1949 гг. информация о ядерном арсенале Соединенных Штатов и Великобритании: числе атомных бомб, готовых к применению в случае военного конфликта, средствах их доставки и дислокации соединений американской стратегической авиации.   Эти данные, свидетельствовавшие о том, что до середины 1950-х годов США и Англия не будут обладать запасами ядерного оружия, достаточными для уничтожения советского военно-промышленного потенциала, и проведения крупномасштабных операций одновременно в Европе и на Дальнем Востоке, позволили Сталину принять решение о начале блокады Берлина, что в немалой степени способствовало отвлечению внимания США от событий, происходивших в Китае, и победе китайских коммунистов в гражданской войне71.   По иронии судьбы, принимая это решение, кремлевский диктатор явно не мог предвидеть его другие последствия: ослабление советской позиции в германском вопросе (после того как ему пришлось снять блокаду), ускорение создания Североатлантического союза72 и, наконец, возникновение коммунистического Китая, вскоре превратившегося из союзника СССР в его соперника, а затем и противника. 5   Оценивая результаты, достигнутые советскими разведывательными службами в 1943—1949 гг. в сфере атомного шпионажа, нельзя не прийти к выводу, что их деятельность существенно ускорила осуществление отечественной ядерной программы.   По сути дела, именно информация о британском проекте «Тьюб Эллойз» и американском «Манхэттен», полученная ГРУ и ПУ73, побудила Сталина и его окружение принять решение о необходимости начать подобные исследования в Советском Союзе.   Именно она позволила советским ученым-атомщикам, не тратя времени на неперспективные исследования и разработки и избегая непроизводительных затрат интеллектуальных и материальных ресурсов, в сравнительно короткие сроки, гораздо быстрее, нежели этого ожидали американцы74, создать советскую атомную, а вслед за нею и водородную бомбы.   Именно доста­точно точные сведения о ядерном потенциале и реальных военно-политических планах США и Великобритании предоставили советскому руководству возможность трезво оценить соотношение сил и, избегая чрезмерного риска военной конфронтации с американцами и их союзниками по НАТО, добиться осуществления многих политических и военных задач, стоявших в 1945—1953 гг. перед Советским Союзом. Разведка и политическое планирование Добыча информации о планировании внешней и внутренней политики потенциальных противников, союзников СССР и нейтральных стран, занимавших ключевые позиции в международных отношениях, всегда являлось одной из приоритетных задач советских разведывательных служб. В 1944—1953 гг. этому направлению деятельности ПУ/ПГУ, ГРУ и других специальных служб придавалось не меньшее значение, чем атомному шпионажу. Сведения о планах послевоенного устройства мира, разрабатываемых Белым домом, государственным департаментом, британским Уайтхоллом и французским Кэ д'Орсе, и политической ситуации в странах Центральной и Восточной Европы, находившихся в фокусе интересов Соединенных Штатов, Великобритании и Франции, имели в 1944—1945 гг. для Кремля критически важное значение — от них напрямую зависела безопасность СССР.   Советские разведывательные службы стремились получать их везде, где это только было возможно: как на территории самих Соединенных Штатов и Великобритании, ее доминионов — прежде всего Канады и Австралии75, — непосредственно на месте, в Европе, в нейтральных странах (Швеции, Швейцарии, Турции, Мексике и некоторых других государствах Латинской Америки)76 и... непосредственно в СССР и контролируемых им территориях. Выше уже говорилось о деятельности различных ветвей советской разведки в США и на Британских островах, где добычей различного рода (и, прежде всего внешнеполитической) информации занимались десятки, а, возможно, и сотни офицеров-оперативников и контролируемых ими агентов и источников. К сожалению, оценить результаты их работы более или менее объективно можно будет лишь тогда, когда исследователи получат неограниченный доступ к архивным документам этого периода в российском МИДе и особенно к материалам, хранящимся в Архиве Президента Российской Федерации.   Но даже сейчас, основываясь на крайне ограниченном числе рассекреченных документов о деятельности ПУ, ГРУ и РУ ВМФ, а также планировании советской внешней политики, мемуарах офицеров и агентов советских разведывательных служб, анализируя результаты трех ключевых встреч руководителей союзных держав — Тегеранской, Крымской и Берлинской конференций — трудно удержаться от вывода, что эта работа была весьма продуктивна.   2   Информационная подготовка ко всем этим переговорам велась самым тщательным образом: сведения о намерениях и планах делегаций Соединенных Штатов и Великобритании собирались в Вашингтоне и Лондоне77, Москве78, а затем частично перепроверялись и корректировались уже в ходе самих конференций, чему Сталин придавал огромное значение79.   Особенно большая роль в получении всех этих сведений принадлежала нью-йоркской, вашингтонской и лондонской резидентурам: информация и документы, собранные такими агентами ПУ и ГРУ, как Хэрри Д. Уайт, Локлин Кёрри, Лоуренс Даггэн, Олджер Хисс, Нэтэн Г. Силвермэстер, Донэлд Маклейн, и другими высокопоставленными сотрудниками государственного департамент, министерства финансов США и британского Форин Оффис, представляли собою данные, поступавшие из первых рук, из самых высоких кругов политической элиты Соединенных Штатов и Великобритании. Весьма значительный по своему объему поток информации поступал в Москву в 1944—1946 гг. и по таким спорным проблемам межсоюзнических отношений, как политика трех великих держав в отношении побежденной Германии (будущее устройство этого государства, реструктуризация немецкой экономики, вопросы, связанные с оккупацией этой страны союзными войсками, и т. д.)80, восстановление Польши и изменение ее предвоенных границ81, отношения с бывшими союзниками Германии — Румынией, Болгарией, Венгрией и Финляндией82.   Не меньшее внимание уделялось и отслеживанию реальной политики западных союзников СССР в отношении Югославии — страны, занимавшей ключевое стратегическое положение на Балканах, регионе, где уже много десятилетий сталкивались политические и военные интересы России/Советского Союза и Великобритании83.   Учитывая, что, начиная с февраля 1944 г. при штабе Иосипа Броз Тито постоянно находилась советская вoенная миссия, состоявшая из офицеров ГРУ и ПУ, что среди советских источников внутри югославской политической элиты, находившейся в эмиграции в США и Британии, были такие фигуры, как Иван Шубашич («Сереc») — премьер правительства в изгнании в 1944— 1945 гг. — и Сава Косанович («Коло») — один из лидеров югослав­ской политической эмиграции в США в 1942—1944 гг., а затем — посол ФНРЮ в этой стране в 1946—1950 гг., — что шифровальщиками Тито работали офицеры ПУ84, есть все основания предположить, что Москва получала первоклассную информацию по самым различным аспектам югославской внешней и внутренней политики, о борьбе различных ГРУпп югославской эмиграции, о действиях последних против Фронта национального освобождения Югославии и т. п.   Немало весьма ценных сведений о политике в отношении различных ГРУпп югославского Сопротивления, ФНОЮ и королевско-го кабинета в изгнании, боровшихся на протяжении всей войны за власть в стране, проводимой правительствами Великобритании и США, поступала и от членов «Кембриджской ГРУппы»85. 3   Подобным же образом, хотя, по-видимому, и не столь интенсивно, добывалась в 1944—1947 гг. информация и по другим важным проблемам межсоюзнических отношений: вопросу о репарациях86, о возможном участии США в восстановлении пострадавшей в ходе войны советской экономики87, репатриации советских граждан, миллионы которых оказались в странах Западной, Центральной и Вос­точной Европы88. Как уже отмечалось выше, начиная с середины 1946 — начала 1947 г., положение советских разведывательных служб, действовавших в Соединенных Штатах, Великобритании и Франции, стало резко меняться. Существенное ухудшение условий работы ПГУ, ГРУ и РУ ВМФ объяснялось несколькими причинами.   Во-первых, изменилась сама атмосфера отношений между СССР и его вчерашними партнерами: великая (антигитлеровская) коалиция существовала теперь разве лишь на бумаге — противоречия, возникшие уже в годы войны, приобрели непримиримый характер и ни одна из сторон не видела возможностей для их разрешения путем взаимных компромиссов.   Советское политическое руководство воспринимало стремление своих бывших союзников предотвратить советизацию стран Восточной и Центральной Европы как доказательство их намерений лишить Советский Союз плодов победы над Германией и ее сателлитами, не дать ему создать на Европейском континенте ту военно-политическую систему, которая была необходима для обеспечения национальной безопасности СССР89.   В США, Великобритании и Франции, равно как и в большинстве остальных стран Европы, стремление СССР установить политический и военный контроль над сопредельными странами рассматривалось как прелюдия к дальнейшей экспансии и, возможно, к осуществлению планов «мировой революции»90.   Подобное восприятие советской внешней политики в немалой степени усилилось после жесткого подавления оппозиции в Польше, поставившего эту страну на грань гражданской войны, государственных переворотов в Болгарии, Румынии и Чехословакии, осуществленных местными коммунистами при прямой поддержке Советского Союза. Второй причиной стал — об этом также уже говорилось выше — рост противодействия проводимым советскими разведками операций со стороны американских, британских и французских контрразведы­вательных служб, который в связи с упоминавшимися разоблачениями Э. Бентли, И. Гузенко, У. Чемберза и некоторых других бывших советских агентов, осуществлением проекта «Венона» и общеполитической атмосферой, возникшей на Западе во второй половине 1940-х гг., постоянно усиливался.   Сказалось и существенное сужение возможностей вербовки новой агентуры и отказ ряда старых источников советских разведывательных служб возобновить контакты, прерванные в 1945—1946 гг.91 — отказ, обусловленный как страхом разоблачения, так и разочарованием многих людей, работавших на ПУ, ГРУ и РУ ВМФ в годы войны, в коммунизме, внешней и внутренней политике СССР и т. п.   Повлияла на деятельность советских разведок и полоса реорганизаций их структур, о которой уже подробно говорилось выше. Влияние всех этих факторов существенно усиливалось еще одним обстоятельством: ростом интереса советского руководства к европейскому театру (обусловленным происходившим в 1947—1949 гг. новым расколом континента на противоборствующие военно-политические группировки), привело к новому этапу в деятельности советских специальных служб. 4   В условиях, когда в США полным ходом шло расследование де­ятельности резидентур и агентурных сетей, разоблаченных благодаря показаниям Э. Бентли, И. Гузенко, У. Чемберза и материалам, полученным в ходе дешифровки теле- и радиограмм ПУ92, когда резидент КИ в Вашингтоне Г. Долбин сообщал в 1947 г. в Москву о том, что данное ему задание изучать текущие изменения во внутренней и внешней политике США не может быть выполнено «в нынешних условиях мер, предпринимаемых против нас контрразведкой, и яростной антисоветской кампании [проводимой] в этой стране...»93, советское руководство оказалось перед угрозой настоящего «информационного голода».   Весной 1947 г. Отдел внешней политики ЦК ВКП(б) вынужден был получать необходимые ему сведения о процессах, протекавших во внутриполитической жизни Соединенных Штатов, преимущественно из довольно противоречивых сообщений советских дипломатов в Вашингтоне94, материалов американской прессы, и таких сомнительных источников, как руководство компартии США95.   В этой связи информация о различных аспектах американской политики, поступавшая из Западной Европы, приобрела критически важное значение. В этом отношении весьма характерным является задание, посланное берлинской резидентуре КИ московским Центром 09 июня 1947 г.   Москва требовала срочно предоставить информацию о недавно состоявшемся в Вашингтоне совещании военных и военно-воздушных атташе США в странах Европы, Ближнего и Среднего Востока, в ходе которого были представлены доклады о развитии вооруженных сил всех этих государств, нелегальной деятельности в них различных советских организаций, работе местных коммунистических партий и мерах, предпринимаемых местными властями с целью противодействия распространению коммунизма и советского влияния в странах Европы96.   Двумя годами раньше подобное задание было бы, вне всякого сомнения, дано резидентурам ПУ и ГРУ, действовавшим в США: они обладали тогда всеми источниками, необходимыми для его выполнения. Ныне ситуация была совершенно иной — руководству Советского Союза периодически не хватало достоверной разведывательной информации для принятия самых серьезных политических решений. 5   Так, ее явно не хватало в период, предшествовавший обсуждению в конце июня — начале июля 1947 г. в Париже программы Европейской экономической реконструкции, более известной как «план Маршалла».   Теперь мы хорошо знаем о том, что вначале, по крайней мере, до прибытия советской делегации в столицу Франции, руководство СССР не приняло окончательного решения об участии или неучастии страны и ее восточноевропейских союзников в этой программе97.   Судя по тому, что по прибытии в Париж В. М. Молотов настойчиво требовал предоставить ему дополнительную разведывательную информацию о плане и неоднократно высказывал свое неудовольствие в связи с ее отсутствием98, окончательное решение все еще не было принято и в эти дни. Лишь получив срочное сообщение от Сталина, содержащее инструкцию отказаться от участия в программе европейской экономической реконструкции, советский министр занял определенную позицию.   Что же касается решения Сталина, то оно, скорее всего, было продиктовано тем обстоятельством, что поступившая к нему из Вашингтона информация Д. Маклейна относительно инструкций, данных делегациям США и Великобритании на парижских переговорах99, совпала как с докладной запиской академика Е. Варги о сущности и задачах «плана Маршалла» и сообщениями посольства СССР в Вашингтоне100, так и (что было гораздо важнее) с его собственным мнением.   Сведения, переданные в Москву и Париж Маклейном, являвшимся, наряду с К. Филби, в этот период едва ли не главным источником политической информации для КИ в Вашингтоне, могли и не прийти вовремя. Думается, однако, что в этом случае Сталин и Молотов, са­мым серьезнейшим образом опасавшиеся возможного влияния «пла-. на Маршалла» на страны Восточной Европы101, нашли бы другой повод для срыва переговоров. 6   Интересной проблемой, заслуживающей отдельного исследования, является вопрос о том, какую роль информация, предоставленная советскими разведывательными службами, сыграла в принятии рокового для всей последующей советской политики в отношении Германии решения о блокаде Западного Берлина в 1948—1949 гг.   Выше уже упоминалось о том, что, принимая его, Сталин и его ближайшее окружение были уверены в том, что эта акция СССР не приведет к военному конфликту с Соединенными Штатами, Великобританией и Францией и, видимо, серьезно рассчитывали на то, что им удастся принудить войска союзников уйти из немецкой столицы.   Судя по недавно рассекреченным документам, в преддверии кризиса КИ и советскому политическому руководству было также хорошо известно, что в то время как генерал Люшиус Д. Клэй, верховный комиссар США в Германии, заявил, что «американцы будут оставаться в Берлине до тех пор, пока не получат приказ уйти из этого города», и был настроен в случае необходимости снабжать свои войска и город по воздуху, позиция англичан и французов была менее решительной и жесткой102.   Однако Советская военная администрация в Германии (СВАГ) была уверена и, вне всякого сомнения, доложила об этом в Москву, что американское командование в Германии не сумеет обеспечить снабжения войск и гражданского населения города, и, учитывая имевшиеся между союзниками разногласия, будет вынуждено эвакуировать свои (а равно британские и французские) части из Берлина.   После начала блокады берлинская резидентура КИ продолжала уверять Москву в том, что союзный Berlin Airlift (операция по снабжению города по воздуху) обречен на провал, что западные державы готовы пойти на уступки Советскому Союзу, а упрямый генерал Клэй вскоре может быть смещен. (Не этой ли информацией объясняется решение Сталина прервать начавшиеся в Москве в августе 1948 г. четырехсторонние переговоры по германскому вопросу?)   Ссылаясь на полученные из американских, британских и французских источников сведения, КИ явно преувеличивал те разногласия, которые существовали между союзниками по вопросу о Берлине, и преуменьшал их решимость создать новое германское государство к западу от Эльбы. Сообщение о совещании британского кабинета министров, состоявшемся 22 сентября 1948 г., на котором премьер Эрнест Бевин заявил о том, что если «мы сейчас не займем твердой позиции, наше положение в Европе станет безнадежным», вообще не было доложено Сталину (КИ направил его копии лишь Молотову и его заместителю В. А. Зорину).   7   Подобным же образом советское политическое руководство было лишено достоверной информации и об успешном решении проблемы снабжения Берлина по воздуху. Одновременно берлинская и венская резидентуры КИ снабжали Кремль сообщениями о якобы принятых военными губернаторами западных зон Германии планах создания немецких вооруженных сил, формировании для этих сил штабов под командованием бывших генералов вермахта, проекте создания вспомогательных частей из перемещенных лиц польского, украинского, чешского и балтийского происхождения, о запланированных к началу марта 1949 г. операциях «англо-американских бронетанковых войск» против советской армии в Германии и других не менее фантастических идеях и проектах103.   Если учесть, что наряду со всеми этими донесениями в Москву поступала и вполне добротная и достоверная информация (особенно высоким качеством отличались сообщения парижской резидентуры КИ и те сведения, которые приходили от Д. Маклейна, Г. Бёрджесса, К. Филби, Э. Бланта и Дж. Кернкросса из Вашингтона и Лондона, а, возможно, и Л. Лонга, служившего в эти годы заместителем начальника Отдела разведки британской Контрольной комиссии в Германии)104, можно лишь посочувствовать обрабатывавшим все эти депеши аналитикам Информационного отдела КИ и читавшим их «потребителям» из МИД и Политбюро.   По иронии судьбы, Сталин явно меньше доверял именно тем сообщениям из британских и французских источников, которые были основаны на документах и к которым ему следовало бы прислушаться. Похоже, именно информация берлинской резидентуры КИ, имевшая, мягко говоря, весьма противоречивый характер и часто основанная на слухах, побудила Сталина продлить блокаду Берлина до весны 1949 г.105 Как уже отмечалось выше, идея Сталина занять жесткую позицию в отношении присутствия союзных войск в столице Германии, заставить Соединенные Штаты, Великобританию и Францию отказаться от планов экономического, финансового и политического объединения своих оккупационных зон и создания нового германского государства, не только потерпела неудачу, но и значительно ускорила образование федеративной республики, а также формирование военно-политического альянса западноевропейских государств — Североатлантического союза.   Создание НАТО внесло серьезные коррективы в задачи советских разведывательных служб: получение информации о политическом и военном планировании этого блока (в первую очередь вопрос о включении в него ФРГ и создании новой германской армии), структуре вооруженных сил НАТО, их дислокации и вооружении, финансировании различных военных программ альянса, о действиях против СССР и его союзников натовских специальных служб отныне стали одним из важнейших направлений деятельности КИ, ГРУ и РУ ВМФ. 8   Следует признать, что, несмотря на ряд неблагоприятных обстоятельств: кризис, переживаемый советскими разведывательными службами в США и Канаде, активную деятельность британской, французской и западногерманской контрразведок, их коллег в других странах НАТО, рост антисоветских и антикоммунистических настроений в Америке и Западной Европе, и очередную реорганизацию его структур, советское разведывательное «сообщество» в целом сумело справиться с новыми задачами.   Невзирая на ряд серьезных провалов, вызванных разоблачениями советской агентуры в США (Хэрри Голда, Дэйвида Грингласса, супругов Розенберг и других членов их ГРУппы, занимавшейся атомным шпионажем)106, Великобритании (К. Фукс, С. Кучински, Л. Бёртон, Д. Маклейн и Г. Бёрджесс)107 и Франции (Андре Тёлери, «Тулонское дело», Фредерик Жолио-Кюри, Анри де Кораб/Хенрик Кучарски)108, бегство на Запад ряда офицеров разведки (П. Дерябина, Е. и В. Петровых, И. Ахмедова, измену полковника Попова и старшего лейтенанта Шелопутина и др.)109, изгнание из ПУ, КИ и ГРУ в 1946—1949 гг. офицеров-евреев, в результате чего эти службы лишились таких блестящих профессионалов, как Л. Василевский, Г. М. Хейфец, Я. Серебрянский, С. М. Семенов, М. А. Мильштейн, десятков других высококвалифицированных сотрудников110, советские специальные службы продолжали работать. На протяжении 1949—1953 гг. им удалось завербовать ряд новых агентов и приобрести новые источники, по крайней мере, частично компенсировавшие те агентурные позиции, которые были утрачены вследствие разоблачений и арестов, о которых говорилось выше. Одним из таких новых агентов стал сотрудник MI6 Джордж Блейк, предложивший свои услуги КИ осенью 1951 г.; несколькими неделями раньше подобный шаг сделал бывший офицер немецкой разведки Хайнц Фельфе111.   Для восстановления законсервированных в 1945—1946 гг. связей с источниками, работавшими в сфере ядерных исследований, и обеспечения надежных и безопасных контактов с К. Филби в США в 1948—1949 гг. были направлены разведчики-нелегалы Уильям Фишер (Рудольф Абель) и «Гарольд»112.   Продолжали действовать и многие агенты, завербованные еще в 1930 — первой половине 1940-х гг.: Элистер Уотсон, служивший в Исследователь­ской лаборатории британского Адмиралтейства в Теддингтоне, полковник Чарлз Эллис — офицер MI6, несколько источников в США и Великобритании, добывавшие информацию о ходе разработки и производства ядерного оружия.   В 1949 г. лондонская резидентура КИ впервые получила материалы НАТО, имевшие гриф «космик»: «стратегические планы по созданию инфраструктуры Североатлантического пакта в европейских странах», точно определявшие где, когда и как будут построены военно-морские и военно-воздушные базы, склады горючего и снаряжения, стратегические дороги и т. п.113   9   Продолжала поступать и политическая информация, хотя с добыва­нием ее в США и Великобритании после разоблачения и бегства Д. Маклейна, Г. Бёрджесса, компрометации К. Филби и Дж. Кернкросса возникло немало проблем. В частности, возможности получения достоверной информации о внутренней и внешней политике Соединенных Штатов непосредственно в этой стране сузились настолько, что КИ вынужден был использовать для этого резидента-нелегала У. Фишера, отвлекая его от решения основной задачи — добычи сведений об американских ядерных секретах114. Явный недостаток достоверной информации о военных возможностях Соединенных Штатов и том, что они придут на помощь южнокорейскому режиму, сыграл роковую роль весной—летом 1950 г., когда Сталин решал вопрос о поддержке предложенного Ким Ир Сеном вторжения на юг Корейского полуострова с целью свержения правительства Ли Сын Мана и объединения страны.   Судя по документам, рассекреченным и опубликованным в последние годы, Сталин к моменту принятия решения о поддержке плана Ким Ир Сена объединить страну военным путем располагал достаточной ин­формацией о соотношении сил Северной и Южной Кореи и перспективах операции, планирование которой осуществлялось при непосредственном участии советских военных115.   Однако, хотя советский диктатор и предполагал, что в случае, если «...военные действия, начатые по инициативе Севера, примут затяжной характер, это может дать американцам повод для различного рода вмешательства в корейские дела», в документах, относящихся к периоду, предшествовавшему началу войны, нет никаких упоминаний о том, что Сталин после эвакуации американских войск с полуострова в июне 1949 г. ожидал военной интервенции Соединенных Штатов в Корее116.   Трудно предположить, что все эти сведения были получены им от руководства КНДР, а не от советской разведки: ПУ, ГРУ и РУ ВМФ еще с 1920-х гг. располагали на Корейском полуострове достаточно серьезными агентурными позициями и нет никаких оснований полагать, что эти позиции были ликвидированы или серьезно ослаблены в 1945—1949 гг., особенно после посылки в эту стра­ну в 1945—1947 гг. более сотни советских специалистов (по происхождению этнических корейцев), многие из которых заняли весьма высокие посты в северокорейской администрации, и большого числа военных советников в течение последующих двух лет117.   Однако обилие оперативной разведывательной информации, относящейся к ситуации, сложившейся непосредственно в Корее, никак не могло компенсировать отсутствия достоверных данных о намерениях Со­единенных Штатов в отношении событий в этой стране.   И хотя впоследствии, в ходе войны, советским разведывательным службам удалось обеспечить получение необходимой информации об оперативных планах войск ООН на корейском театре военных действий — особенно важную роль сыграли здесь, по-видимому, сведения, добытые в Вашингтоне К. Филби и Г. Бёрджессом и в Лондоне — д. Маклейном и Дж. Кернкроссом118, — политическая информация, касавшаяся взаимоотношений и противоречий, существовавших между западными державами, и прежде всего между Великобританией и США, была, как и накануне войны, не совсем точна.   Сообщения, приходившие в конце 1948 и на протяжении 1949—1950 гг. как от Бёрджесса и Маклейна, так, например, и от резидентуры КМ в Париже, подчеркивали (до начала войны на Дальнем Востоке), прежде всего, именно разногласия, существовавшие между США, Великобританией и Францией по корейской и германской проблемам119.   После начала конфликта донесения сообщали о жестком курсе на его силовое решение, взятом администрацией Трумэна, опасавшейся, что при распространении войны на территорию Китая Советский Союз (чтобы отвлечь как можно больше американских войск с Дальнего Востока) может начать военные действия в Германии.   Были зафиксированы и призывы генерала Макартура использовать против северокорейских и китайских войск ядерное оружие. В то же время — и это очень важно — европейские резидентуры КИ и, скорее всего, ГРУ не передавали в Москву практически никакой информации о реакции европейских членов НАТО и европейской общественности на события в Корее120. 10   Почти все сведения, поступавшие в Москву от европейских резидентур обеих главных ветвей советской разведки в этот период, были посвящены различным аспектам проблемы перевооружения ФРГ и интеграции бундесвера в военную организацию Североатлантического союза121 — похоже, что этот вопрос интересовал Сталина гораздо больше, нежели развитие конфликта на Дальнем Востоке, где советский диктатор был готов продолжать войну еще достаточно долго.   Тем более что с его точки зрения этот конфликт уже привел к тому, что американцы «...потеряли способность вести большую войну», китайские солдаты научились обращаться с современным оружием, а «...северные корейцы не понесли никаких потерь, кроме человеческих...»122   Сталин готов был для этого снабжать Китай и Северную Корею оружием и посылать туда все новых и новых военных советников123: войны против Советского Союза в Европе или на Дальнем Востоке он не опасался — для этого у Соединенных Штатов не было достаточно сильных сухопутных войск124. И хотя США обладали достаточно мощными военно-воздушными силами и атомным оружием, Сталин, благодаря разведывательной информации, точно знал, что американский ядерный арсенал в конце 1940 — начале 1950-х годов был слишком мал для начала большой войны против СССР125.   «Великий вождь», однако, изменил бы самому себе, если бы до конца поверил своим разведчикам в том, что ядерное нападение не угрожает Советскому Союзу, по крайней мере, до середины 1950-х годов: как уже отмечалось выше, 09 октября 1950 г. в рамках МГБ было создано специальное Бюро № 1 для организации и проведения диверсий на важнейших военно-стратегических объектах США и НАТО, иными словами, складах ядерных бомб и базах частей стратегической авиации США, где были сосредоточены самолеты, способные доставить эти бомбы к цели, а в 1951 г. — разведке было поручено разработать детальные планы этих операций126. Сталин и разведывательные службы Отношения Сталина с советскими разведывательными службами никогда не были просты. Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) и будущий глава правительства СССР начал интересоваться сообщениями разведки достаточно рано — приблизительно с середины 1922 г.127 — и быстро осознал, что информация о том, что происходит за пределами страны, может быть весьма эффективно использована как для принятия внешнеполитических решений, так и для использования во внутриполитической борьбе, что ограничение доступа к ней существенно усиливает влияние и политические позиции тех немногих, кто ею располагает. Прекрасно понимая исключительную ценность разведывательной информации в разработке внешней политики СССР, принятии стратегических решений, Сталин на протяжении всех лет пребывания у власти уделял разведывательным службам огромное внимание, лично определяя приоритетные направления их деятельности, определяя структуру и кадровый состав руководства ИНО/ПУ/ПГУ, РУ/ ГРУ и других специальных служб, разработку и финансирование их операций и т. д. — все это достаточно отчетливо прослеживается в документах различных ветвей советского разведывательного «сообщества» периода 1922—1953 гг., часть из которых была использована при подготовке предлагаемой работы.   Однако постоянное внимание и интерес, проявляемые Сталиным к деятельности разведки, имели для нее и крайне негативные последствия. Стремление обеспечить абсолютный личный контроль над специальными службами, присущее советскому диктатору недоверие к людям и ярко выраженная ксенофобия постоянно приводили к перетасовке, смене, увольнению, а порой и физическому уничтожению не только руководящего звена, но часто и рядовых сотрудников разведывательных служб, особенно тогда, когда высказываемые ими взгляды или исходившая от них информация противоречили взглядам и ожиданиям Сталина.   Печальные примеры практически полной смены руководства советских разведок в 1945—1947 гг. и начатого в 1946 г. изгнания из советских разведывательных служб офицеров-евреев объясняются именно этими факторами. Ими же частично можно объяснить и постоянную реорганизацию структур советских разведывательных служб, особенно крайне неудачное решение о создании Комитета информации, принятое в конце 1946 — начале 1947 г., о последствиях которого говорилось выше. 2   Полностью завися от сведений, которые зачастую с риском для жизни добывали советские разведчики — эти, по его же собственному выражению, «очень честные и скромные люди»128, Сталин постоянно держал их в состоянии напряжения и неопределенности: офицеры разведки знали, что за их действиями ведется постоянное наблюдение со стороны сотрудников внутренней и внешней контрразведок, соперников из службы «соседей»129, а зачастую и их собственных коллег и любой промах, неудача или просто подозрение могут привести к самым печальным последствиям (примеров чему было более чем достаточно)130.   Особое отношение вождя к офицерам ГРУ, ПУ/ПГУ и РУ ВМФ выражалось еще и в том, что их, в отличие от других сотрудников специальных служб (и, прежде всего, контрразведки), за редчайшим исключением, никогда! не баловали материальными благами131 и наградами.   Ярким примером последнего являются списки офицеров, представленных Л. Берией к различным правительственным наградам в начале ноября 1944 г. и конце февраля 1945 г. Первый из них включал 82 фамилии офицеров и агентов ПУ, «находившихся и находящихся на закордонной работе», второй, составленный «...в соответствии с Вашим (Сталина. — В. П.) указанием», — 1,021 фамилию офицеров НКВД, НКГБ, НКО, НК ВМФ, сотрудников НКИД, НК строительства и НК путей сообщения, «...отличившихся при организации работ, связанных с обеспечением охраны и обслуживанием Крымской конференции».   Стоит, думается, подчеркнуть, что офицеры, перечисленные в первом списке (среди которых двое — резиденты и шесть — оперативники резидентур в США, двое — в Великобритании и двое — резиденты ПУ во Франции), были представлены к наградам за свою службу как «наиболее отличившиеся... за время Отечественной войны...», т. е. за весь пе­риод с июня 1941 по ноябрь 1944 г., в то время как те, что составляли второй, — за одну конкретную, пусть и очень важную операцию, но не сопряженную с риском быть арестованным, раненым или убитым.   Характерно и то обстоятельство, что среди офицеров НКГБ, перечисленных во втором списке, нет ни одного сотрудника ПУ. Сталин явно оценил деятельность охранников и контрразведчиков выше, нежели работу, проделанную во время подготовки конференции разведчиками132. 3   Список офицеров ПУ, представленных к наградам в ноябре 1944 г., интересен еще в одном отношении. Предложив наградить орденом Красного Знамени резидента-нелегала И. А. Ахмерова, контролировавшего в годы войны несколько важнейших агентов и источников (Л. Даггэна, Н. Силвермэстера, Л. Кёрри, снабжавших Кремль важнейшей политической информацией, получаемой ими из государственного департамента, министерства финансов и Белого дома)133, и Г. Б. Овакимяна, главу нью-йоркской резидентуры во второй половине 1930-х — мае 1941 гг., Берия  и Меркулов не включили в него В. М. Зарубина — резидента ПУ в Нью-Йорке в 1941—1944 гг.   Полковник Зарубин не был представлен ими к награде явно в связи с обвинениями в контактах с ФБР, выдвинутыми против него его же соб­ственным заместителем, подполковником Мироновым (Марковым), в письме, посланном им Сталину. Отозванный в Москву в начале августа 1944 г., В. М. Зарубин, вне всякого сомнения, был бы судим и казнен, если бы в ходе следствия не выяснилось, что все контак­ты, которые он поддерживал в США, были санкционированы ПУ, а позже не было установлено, что его обвинитель страдал шизофренией134.   Можно легко представить, куда вместо психиатрической больницы попал бы незадачливый доносчик, если бы следствию стало известно, что, наряду с письмом Сталину, он послал в августе 1943 г. еще одно — директору Федерального бюро расследования Эдгару Hoover.htm">Гуверу.   В этом анонимном письме Миронов сообщил главе ФБР, что «...Зубилин Василий, 2 секретарь посольства СССР, настоящее его имя Зарубин В., заместитель начальника управления разведки за границей НКВД... работает для Японии, а его жена для Германии...» Кроме Е. Ю. Зарубиной, в письме были также названы еще восемь сотрудников ПУ, работавших в США и Канаде под прикрытием посольств и различных других советских учреждений, в том числе и сам Миронов135. Многим другим советским разведчикам, обвиненным в контактах с противником, особенно тем, кто имел несчастье попасть в плен, повезло куда меньше, нежели В. М. Зарубину, — в лучшем случае они провели долгие годы в лагерях и тюрьмах. Подобная судьба выпала таким выдающимся профессионалам, как Л. Треппер, Ш. Радо, Г. М. Хейфец, А. М. Гуревич, и многим, многим другим136.   4   Разведчик-нелегал, арестованный за рубежом, не имел права открывать свою принадлежность к советским специальным службам137 и в этой связи не мог рассчитывать на обмен или какую-либо другую помощь со стороны своих коллег вплоть до конца 1960-х гг. Можно легко представить, что бы случилось с такими выдающимися разведчиками, как Р. Зорге, К. Ефремов и Л. Маневич, в случае их освобождения после окончания войны из японской и немецкой тюрем, несмотря на то, что «Рамзай» в ходе допросов сделал все, чтобы как можно больше запутать следствие и уберечь тех своих коллег, которые остались на свободе, а двое других так никогда и не назвали своих подлинных имен и не дали никаких существенных показаний138.   Вполне очевидно, что подобное отношение к ветеранам разведки никак не могло способствовать созданию в этих службах нор­мального психологического климата и лишь усиливало атмосферу взаимного недоверия и всеобщей подозрительности, и без того мешавшую работе. Что же касается информации, которую офицеры, агенты и источники советских разведывательных служб добывали, во многих случаях подвергая себя смертельному риску, то она далеко не всегда доходила до «потребителей» и во многих случаях поступала к ним с изрядным опозданием. Недоукомплектованность региональных отделов центрального аппарата ПУ в годы войны работниками, обладавшими достаточным опытом и хорошо владевшими иностранными языками, привела к тому, что в управлении образовались настоящие залежи неразобранных и непрочитанных документов, многие из которых представляли огромный оперативный интерес.   В. Павлов по возвращению из Канады летом 1946 г. обнаружил в «запасниках» Информационного отдела ПУ «многие сотни пачек фотокопий документов различных ведомств США», полученных от резидентур И. А. Ахмерова и В. М. Зарубина, в том числе и сообщения, основанные на документах, добытых советскими источниками в УСС, о «немецких шпионах, сумевших внедриться в советские внешнеполитические и внешнеторговые организации».   Обработка всех этих залежей продолжалась еще и в начале 1947 г.139 Поразительно, но наличие значительной массы неразобранных документов и нехватка опытных работников никак не влияли на то, что в то же самое время по меньшей мере десятки сотрудников ПУ, вернувшихся из длительных зарубежных командировок, многие недели, а то и месяцы не использовались на какой-либо работе и, «не ведая своей дальней­шей судьбы», вместо того, чтобы заниматься разборкой скопившихся документов и передавать свой зачастую уникальный опыт молодым сотрудникам, «нагуляли» по коридорам штаб-квартиры внешней разведки сотни километров»140. 5   Однако и в том случае, когда поступившая из резидентур информация обрабатывалась и посылалась «заказчикам» вовремя, не было никакой гарантии того, что она будет ими полностью использована. Подобное положение объяснялось несколькими причинами.   Во-первых, Сталин и Молотов, да и многие другие члены Политбюро, которым рассылались разведсводки и специальные сообщения, предпочитали иметь дело с копиями подлинных документов141. Поэтому Информационный отдел ПУ (созданный лишь 7 декабря 1943 г.)142 и соответствующие подразделения ГРУ143, РУ ВМФ144, а позже и КИ, имели ограниченные возможности для представления аналитических записок и обзоров, содержащих обобщенные сведения и какие-либо прогнозы, не говоря уже о рекомендациях (мысль давать рекомендации Сталину едва ли могла возникнуть у кого-либо из руководи­телей разведывательных служб).   Во-вторых, периодически высказываемое Сталиным, Молотовым, Берией и другими членами Политбюро недоверие к представленной разведками информации и раздражение, которое они не скрывали в тех случаях, когда представленные им сведения противоречили их собственным представлениям и оценкам ситуации, побуждали некоторых руководителей ГРУ, ПУ и КИ скрывать неприятные сообщения и факты или оценивать их как «недостаточно проверенные», а то и как заведомую дезинформацию, подброшенную противником, и не докладывать их «хозяину» (как это случилось, например, с информацией, переданной в Москву осенью 1943 г. К. Филби, Г. Бёрджессом, А. Блантом, Дж. Кернкроссом и Д. Маклейном)145.   Наиболее ярким примером подобной реакции Сталина является, разумеется, его отношение во второй половине 1940 — первом полугодии 1941 г. к разведывательной информации, касавшейся предстоящего нападения Германии на Советский Союз, достаточно хорошо описанное современниками. И хотя последовавшие события, особенно серия тяжелейших поражений периода 1941—1942 гг., научили кремлевского диктатора меньше полагаться на «собственное видение развития событий и интуицию» и больше прислушиваться к сообщениям разведывательных служб146, Сталин оставался Сталиным и руководители ПУ, ГРУ и других ветвей советской разведки отчетливо осознавали, что посланные ему сообщения и материалы, противоречащие его личным установкам и представлениям, могут весьма негативно сказаться на их карьере, а то и самой жизни.   «Осторожное» отношение руководства разведывательных служб к подобной информации быстро становилось известным в резидентурах, некоторые из которых, в свою очередь, старались не раздражать начальство в Москве и придерживали «неудобную» информацию, как это было, в частности, во время Берлинского кризиса 1948—1949 гг. и войны в Корее, о чем упоминалось выше147.   6   И все же качество информации, поступавшей людям, принимавшим на ее основе политические решения, было достаточно высоким. Это определялось, прежде всего, добросовестностью ее первичных источников — офицеров резидентур и контролируемых ими агентов — добывавших ее изначально, а также беспристрастными оценкой и анализом поступивших в Москву сведений в процессе их обработки и систематизации информационными отделами ГРУ, ПУ и КИ, работники которых стремились основывать исходящие от них сообщения и аналитические обзоры не на декларируемых намерениях, а на реальных фактах, исходя, как правило, из интересов страны, а не абстрактных представлений и конъюнктурных соображе­ний148.   Первое, что поражает при чтении и анализе донесений резидентур ГРУ, ПУ и РУ ВМФ периода Второй мировой войны и первых послевоенных лет, — это их деполитизированность и конкретность, практически полное отсутствие марксистской риторики, их сухой и точный язык — независимо от того, написаны эти сообщения агентами из числа работавших на советские разведывательные службы иностранцев или офицерами-оперативниками, служившими за рубежом.   Эти черты донесений и сообщений, написанных разведчиками-профессионалами, весьма выгодно отличают их от документов, родившихся в недрах подразделений партийной разведки — НИИ-100 или Отдела международной информации (Отдела внешней политики ЦК ВКП(б). Разумеется, идеология накладывала свой отпечаток на сообщения советских разведок — едва ли найдется человек, способный выйти из рамок своего восприятия окружающего мира, восприятия, сложившегося на протяжении почти всей его жизни, особенно если он подвергался при этом такой мощной и непрерывной идеологической обработке, какую прошли офицеры, служившие в ГРУ, ПУ и РУ ВМФ.   Думается, что почти все офицеры советской разведки были коммунистами не столько по формальной партийной принадлежности — даже учитывая то обстоятельство, что беспартийных на службу в ПУ, ГРУ и РУ ВМФ просто не принимали, — сколько по убеждению и мировоззрению. 7   Что же касается источников и агентов советских разведывательных служб, то абсолютное большинство из них стало сотрудничать с ГРУ, ПУ и РУ ВМФ именно на идеологической основе: людей, работавших на них за плату, в большинстве стран Запада можно было буквально пересчитать по пальцам149.   Время наемников пришло позже, вслед за массовым разочарованием в коммунистических идеях и советской политике, которое наступило в конце 1940 — начале 1950-х гг., когда мир увидел наиболее уродливые и отталкивающие черты Советского государства и общества.   Пока же, на рубеже этих двух десятилетий, именно идеалисты, многие из которых совершенно не представляли того, чем, в сущности, является Советский Союз и насколько далеко он находится от идеала, служению которому они посвятили свою жизнь, продолжали снабжать Москву информацией, укреплявшей советскую систему и продлевавшую ее существование. Накладывая свой специфический отпечаток на восприятие реального мира, как разведчиками, предоставлявшими советскому руководству необходимые ему сведения, так и потребителями добываемой информации, марксистская идеология периодически играла злые шутки прежде всего именно с теми людьми, которые считались и были ее убежденнейшими сторонниками и теоретиками, с теми, кто взял на себя ответственность за принятие решений, которые должны были привести к торжеству марксизма-ленинизма во всем мире — со Сталиным и Молотовым, — мешая им правильно понять и оценить поступавшие из-за рубежа сведения.   Именно на них, политиках и государственных деятелях, весьма недурно разбиравшихся в профессиональных о